Бледный от возмущения обер-камергер, щелкнул пальцами. Приказ ушел по цепочке. Лакеи в расшитых ливреях бесшумными тенями заскользили по паркету, вооружившись гасильниками.
Пламя в ближайших канделябрах начало умирать. Огонек за огоньком, свеча за свечой. Зал наполнялся специфическим, горьковатым запахом горячего воска и дымка. Пространство сжималось. Золото и парча мундиров потускнели, лица дам смягчились, тени заплясали по стенам, превращая парадный зал Гатчины в таинственный грот.
Наступил момент истины. Теперь или никогда.
Я снова коснулся потайной кнопки. Механизм, взведенный и готовый, получил команду на перезапуск. Снова музыка.
В наступившем полумраке моя оптическая ловушка наконец захлопнулась. Система скрытых вогнутых зеркал и линз, бесполезная в ярком свете, начала жадно собирать рассеянные лучи оставшихся свечей, фокусировать их, прогонять через цветные призмы и бить точечно — в сердце композиции.
Малахитовое «море» ожило.
Камень перестал быть камнем. Он обрел глубину, объем и внутреннее свечение. Благодаря многослойному янтарному лаку, подсвеченному под острым углом, статичная поверхность превратилась в зыбкую, маслянистую толщу океанской воды. Казалось, волны действительно тяжело колышутся. Жемчуг и необработанные кристаллы кварца на стенках «грота» вспыхнули сотнями холодных, звездных искр, имитируя игру света в морской пене.
И тут усилился звук.
Нежные, хрустальные перезвоны микроскопических колокольчиков системы Кулибина полились из недр ларца. Это был звук падающих капель, звон льдинок, шепот прибоя.
Под этот неземной аккомпанемент из-за малахитового гребня показалась русалка.
Оптика творила чудеса. Тончайший пучок света, сфокусированный на фигурке, заставлял полупрозрачную слоновую кость и тончайшие золотые нити волос светиться изнутри. Эффект подповерхностного рассеивания — то, чего я добивался долгое время. Она казалась сотканным из лунного света призраком, плывущим в темной воде.
По залу пронесся вздох. Придворным казалось, что это живая фигурка.
Русалка медленно поднялась, совершая сложный поворот вокруг своей оси. В верхней точке траектории она замерла, и благодаря игре теней возникла полная иллюзия, что она смотрит прямо в глаза императрице, протягивая к ней руки. А затем, так же плавно, с грацией живого существа, ушла обратно в малахитовые глубины, оставив после себя затухающее сияние.
Чистая физика и геометрия. Вся система была рассчитана на высокий контраст. Я срежиссировал реальность, заставив внешний мир работать на мой механизм.
По залу пронесся единый, благоговейный выдох. Люди непроизвольно подались вперед, нарушая этикет, пытаясь рассмотреть чудо. Они видели «магию».
Я поднял глаза. С лица императрицы исчезла маска величия — остался детский восторг. Она была покорена.
Я перевел взгляд чуть в сторону. Екатерина Павловна. Ее лицо оставалось каменным, побелевшие костяшки пальцев, сжимавших веер, выдавали бурю внутри.
Фигурка скрылась. Музыка стихла последним хрустальным аккордом. Спектакль окончился. На несколько бесконечных секунд в зале воцарилась тишина. А потом она взорвалась.
Гром аплодисментов ударил по ушам. Это была овация. Бурная, искренняя, восторженная — такая звучит в театре после гениальной премьеры, когда зрители вскакивают с мест. Оболенский ревел от восторга где-то сбоку, Дюваль исчез в тени.
Я стоял рядом со своим творением, чувствуя, как адреналин вскипает кровь. Мой авторитет, репутация и вся моя «Саламандра» в этот самый миг отливаются в прочный металл, который не возьмет ни одна интрига.
Глава 2
Овации угасли, однако воздух сохранял электрическое напряжение момента. Опираясь на трость с саламандрой, я переводил дыхание, пока в висках, заглушая остатки шума, ровно гудела кровь — будто остывал перегруженный двигатель. Впервые за время моей «командировки» в этот век окружающая реальность сменила тональность — вместо привычного салонного любопытства или желчи в чужих взглядах читалось безусловное признание.
Старые генералы взирали на мое творение с тем же одобрением, с каким, должно быть, оценивали удачный кавалерийский наскок. Скептики, цедившие сквозь зубы, теперь смотрели с испуганным почтением. Даже Дюваль, встретившись со мной взглядом, растерял всю свою спесь — виделось явное потрясение перед мастерством, которое он не мог постичь.
Прошка, напрочь забыв о субординации, таращился на меня как на сошедшего с иконы чудотворца. Глядя на мальчишку, я окончательно убедился, что бренд «Саламандра» сегодня запустился. Он прошел переплавку и отлился в форму абсолютного триумфа.