На губах сама собой появилась жесткая усмешка. Кажется, решение найдено.
Окружающий мир перестал существовать. Авторучка носилась по бумаге, вычерчивая схемы, векторы и расчеты. Я не собирался спорить с ним о словах. Мы сравним наши инструменты в деле и посмотрим, чье искусство окажется более весомым.
В работе пролетел час, за ним другой. Из транса меня вывел лишь осторожный, едва слышный стук в дверь.
— Войдите! — рявкнул я, едва сдерживая раздражение от того, что поток мыслей был прерван на самом интересном месте.
В дверях застыл Прошка, выглядящий так, будто ожидал порки.
— Там это… — пролепетал он, косясь на мои наброски. — Господин какой-то. Утверждает, к полудню назначено.
Взгляд на часы подтвердил худшее: время вышло. Совсем забыл. Дядя Оболенского. Досада захлестнула меня — идея была почти оформлена, почти осязаема.
— Проси, — вздохнул я, откладывая перо. — И организуй нам чаю, Проша. Покрепче.
Стоило двери закрыться за мальчишкой, как контуры грядущего шедевра в моем воображении начали стремительно таять. Обида на прерванный творческий акт быстро уступила место любопытству. Старик. Дядя Оболенского. Появление этого осколка прошлого спустя столько времени не сулило ничего, кроме лишних хлопот.
Спустя минуту в кабинет вошел посетитель. Он замер у порога, не решаясь пересечь невидимую границу, и почтительно склонил голову. Я встал и вышел из-за стола, изучая его с профессиональным прищуром оценщика: время и, судя по всему, финансовые вливания сотворили с этим человеком маленькое чудо. От безнадежной, костлявой нищеты, сквозившей в каждом его жесте, не осталось и следа. Сюртук, хоть и старомодный, был пошит из добротного сукна, а в руках гость сжимал вполне приличный цилиндр.
— Мастер Григорий, — произнес он. — Благодарю, что не отказали в приеме.
— Проходите, сударь, располагайтесь, — я указал на кресло, перехватив трость поудобнее. — Рад видеть вас в добром здравии. Судя по всему, дела пошли в гору.
Он проследовал к креслу, но садиться не спешил, озираясь по сторонам с нескрываемым изумлением.
— Вырос ты, парень, — пробормотал он с какой-то неуместной отеческой теплотой. — Окреп, заматерел. А ведь я помню тебя совсем другим. Забитым, худющим от голода, со страхом в глазах.
Я сел в свое кресло. Старик тоже уместился напротив. Я хранил молчание. Память старика буксовала на том самом дне, который стал для меня точкой входа в этот век.
— Помню, как сейчас, — продолжал он, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту. — Принесла меня нелегкая в ту щель к твоему дядюшке. С фибулой прабабки… Последнее, что от рода оставалось. А вид у вещицы был, прямо скажем, непотребный.
Прошка бесшумно внес поднос с чаем. Старик проводил его взглядом и коротко кивнул.
— Племянник мой, князь, — гость криво усмехнулся, — человек с причудами. Брезгливо так на нее посмотрел, поморщился. «Приведи свою рухлядь в порядок, дядя, фамильная вещь, а выглядит как мусор». Выдал три рубля на починку, да еще сострил вслед, мол, проверю утром, не пропил ли. Вот я и метался по городу. Да только на Невском с такой мелочью возиться брезговали. Один высмеял, другой за порог выставил. От полного отчаяния я и забрел к твоему Поликарпову.
Он сделал глоток, прикрыв глаза.
— Оставил я ее, а сердце — камнем вниз. А утром племянник тенью стоит, и вы оба. И в руках у князя моя фибула, да только… иная. Живая. Словно ее только что из горна самого Творца достали. Я тогда и слова вымолвить не мог. А ты забился в угол, молчал как рыба. Но я-то понял сразу, чьих это рук дело.
Чашка со стуком опустилась на блюдце.
Он замялся, подбирая слова.
— После того, как племянник мой вас… выкупил, дела мои пошли в гору. Он, в благодарность за то, что я ему такое сокровище указал, помог мне с долгами, выхлопотал небольшую должность в Коллегии. Не ахти что, но на хлеб с маслом хватает. Живу тихо, в дела не лезу. А ведь в нашу первую встречу я был не богаче самого Поликарпова…
Сентиментальная часть аудиенции, кажется, подошла к концу.
— Вы ведь здесь не ради воспоминаний о прошлом, верно? — мягко заметил я, поглаживая набалдашник трости. — К чему это предисловие?
Старик выпрямился, и его лицо мгновенно осунулось. Сквозь лоск добротного сюртука проступила старая боль.
— Беда у меня, Григорий Пантелеич. И единственный человек, способный ее разрешить — это вы. Проблема всё в той же фибуле.
Он нахмурился, не понимая о чем толкует старик.
— После той истории племянник, князь Оболенский, оставил вещицу у себя. «В уплату за долги», — шутил он, но я не роптал, ведь по сути я был вам обязан жизнью. Он носил ее не снимая, хвастался на каждом углу, называл «первым росчерком Саламандры». Она стала его личным амулетом.