Я был готов. Готов нанести свой маленький укол раздутому тщеславию Французской империи.
Через пятнадцать минут колеса жалобно скрипели, принимая на себя удары знаменитой петербургской распутицы, пока экипаж продирался сквозь серую хмарь города. За забрызганным грязью стеклом проплывали укутанные фигуры извозчиков и угрюмые фасады, напоминающие декорации к пьесе о вселенской тоске. На моих коленях покоился увесистый футляр.
Рядом, оккупировав добрую половину дивана, развалился граф Толстой. Навязавшись в попутчики вместо Вани, он, скрестив мощные руки на груди, всем своим видом излучал токсичное недовольство, словно мы ехали на эшафот.
— Паскудство, — пророкотал он, нарушая тишину. — Ехать на поклон к лягушатнику… После Тильзита это сродни визиту в дом к шулеру, который вчера пустил тебя по миру. Стыд, да и только.
Гвардейская гордость графа, уязвленная вынужденным миром с Бонапартом, кровоточила при каждом напоминании о французах.
— А кто сказал, что мы едем кланяться, Федор Иванович? — я аккуратно подбросил наживку, наблюдая за реакцией спутника. — Возможно, ситуация уже поменялась?
Толстой резко повернул голову, смерив меня недоуменным взглядом.
— О чем ты, Григорий? Корсиканское чудовище держит за глотку всю Европу, а мы вынуждены улыбаться и делать вид, что нам это нравится.
— Слухи ходят разные, — я позволил себе легкую, многозначительную усмешку. — В моей мастерской порой слышно больше, чем в салонах.
Граф хмыкнул. Он обожал быть в центре информационных потоков и не мог упустить шанс козырнуть осведомленностью.
— Слышно ему… Ладно, раз уж уши грел, слушай правду. Увяз твой Бонапарт. В Испании увяз, по самые эполеты. Есть у меня знакомец, что сейчас при штабе Багратиона, весточку прислал, он де знает многое: говорят, гверильясы эти, режут французов как скот. Целые полки в горах исчезают без следа. Сарагосу, которую должны были взять с марша, уже который месяц грызут, а она стоит. Великая армия в крови захлебывается.
В голосе Толстого, несмотря на грубость формулировок, звенело злорадное торжество профессионального военного.
— А Вена? — поинтересовался я. — Говорят, австрийцы тоже не сидят сложа руки.
— Точат сабли! — гаркнул Толстой, оживляясь. — Эрцгерцог Карл, слава Богу, не чета прежним штабным тюфякам. Армию пересобрал, муштрует. Ждут момента, чтобы корсиканцу кинжал в спину всадить, пока тот на Пиренеях барахтается. Потому Наполеон в наш союз и вцепился, как утопающий в обломок мачты. Война на две стороны для него — гроб.
Он распалился, пересказывая сплетни Английского клуба, перемешивая их с секретными сводками. Мне это было жуть как интересно. УЖ я то примерно помнил что и как было, но одно дело читать в учебниках и романах, а другое обсуждать реальность, которая только будет написана.
— Да еще англичанка гадит, будь она неладна. Флот их всю торговлю удавил. В Париже сахар нынче на аптекарских весах вешают, кофе дороже золота. А нас, ироды, заставляют блокаду держать, себе в убыток.
Выдохнув, граф замолчал, оставив на холодном стекле пятно пара. Эмоции били через край, но факты, которые он вывалил, были бесценны. Оставалось лишь сложить их в правильную конструкцию.
— Сведите данные, Федор Иванович, — произнес я медленно, словно размышляя вслух. — Наполеон увяз в Испании. Вена готова ударить. Англия душит экономику Франции с моря. Россия же, напротив, только что проглотила Финляндию, разгромив шведов. Такие же вести с войны?
Поймав тяжелый, осмысленный взгляд Толстого, я продолжил, чеканя выводы:
— Кто в таком раскладе должен дрожать? Мы — перед французами? Или французский посол должен ловить каждый наш чих, опасаясь потерять единственного союзника? Ситуация зеркально изменилась с Тильзита. Мы больше не побежденные, мы — хищники, выжидающие момент.
Толстой замер. Его привычная картина мира, построенная на категориях «унижения» и «чести», дала трещину. Он знал все эти факты по отдельности, но никогда не пытался собрать из них цельную картину.
— Выходит… — протянул он, и в басу прорезались хищные нотки, — мы едем не челом бить, а… зубы скалить?
— Именно. Мой визит к Коленкуру — это демонстрация силы. Я намерен показать, что русская мысль и русские технологии превосходят французские. Это булавочный укол, но в большой политике, как вы знаете, вовремя сделанный укол бывает эффективнее пушечного залпа. Да, я не надеюсь на видимый эффект, но это мое баловство такое. Потешить внутреннего «я».
Граф смотрел на меня с нескрываемым изумлением, которое на глазах трансформировалось в уважение. Передо ним сидел мастеровой с золотыми руками, еще и понимающий правила большой игры.