— А ты, брат, не так прост, — наконец крякнул он, хлопнув себя по колену. — Котелок у тебя варит не хуже, чем у Сперанского. Глядишь, и переиграем француза.
Я усмехнулся, принимая комплимент. Похвала от Толстого — это что-то из области фантастики.
Карета выкатилась на набережную, и город ударил по чувствам всей своей мартовской «красотой». Петербургская весна — безжалостное время. Парадная зимняя штукатурка осыпалась, обнажая грязную, неприглядную изнанку столицы. Ослепительный снежный саван превратился в ноздреватую, бурую жижу, по которой, смешиваясь с конским навозом и ледяным крошевом, весело журчали мутные ручьи. Влажный воздух, пропитанный угольной гарью, забивал легкие.
Экипаж остановился у роскошного особняка на Английской набережной. Резиденция французского посла буквально вопила о своем имперском статусе: идеальный фасад, надраенная до золотого блеска латунь, часовые у входа, застывшие античными статуями. Завидев нас, швейцары в пышных ливреях метнулись к дверце, как ошпаренные.
Ухватив поудобнее тяжелый футляр, я приготовился к выходу.
— Дальше я сам, Федор Иванович. Благодарю за сопровождение.
Тяжелая рука Толстого легла мне на плечо, вдавливая обратно в сиденье.
— Не спеши. Мы идем вместе.
— К чему это? — я искренне удивился. — Коленкур вряд ли полезет в драку, а моя безопасность внутри посольства гарантирована протоколом.
— Протокол здесь ни при чем, — отрезал граф. — Сперанский велел мне стать твоей тенью. А тень, как известно, от хозяина не отходит. Моя роль здесь — статус.
Он пронзил меня своим фирменным взглядом, от которого обычно тушевались гвардейские поручики.
— Ты входишь туда как Поставщик Двора. Как лучший мастер Империи. Визит одиночки выглядит как просьба. Визит в сопровождении графа, боевого офицера и дворянина — это уже аудиенция. Пусть лягушатник видит, что за твоей спиной стоит русское дворянство. В большой политике, Григорий, расстановка фигур на доске важнее слов. Уж не мне тебе говорить. Теперь-то.
Спорить было бессмысленно. Этот прямолинейный бретер только что преподал мне изящный урок придворной дипломатии. Визуальный ряд решает все.
Мы шагнули на мостовую. Я — с футляром в руках. И на полкорпуса позади — Толстой. Монументальная фигура в парадном мундире, ладонь привычно покоится на эфесе палаша. К дверям резиденции мы шли как послы, несущие ультиматум.
Мраморный вестибюль был залит блеском позолоты. Молодой щеголь Шарль де Флао уже заготовил снисходительную гримасу для «русского механика», однако при виде моей спутницы-тени его лицо мгновенно скривилось. Узнал графа, видать. Слава Толстого-Американца шла далеко впереди его тела. С лощеного француза мигом слетел весь парижский лоск.
— Его светлость ожидает… — пролепетал он, обращаясь ко мне, но косясь на Толстого. Вопрос «кто это?» застрял у него в глотке.
— Осведомлены, — бас графа заставил адъютанта вздрогнуть.
Минуя анфиладу роскошных залов, мы двигались в полном молчании. Тяжелая, поступь Толстого за спиной создавала почти физическое ощущение неуязвимости.
Двери кабинета распахнулись.
Арман де Коленкур, сидя за огромным, заваленным бумагами столом, разыгрывал классическую сцену «занятой государственный муж». Головы он не поднял, всем видом демонстрируя ничтожность нашего визита в его графике. Видимо, сценарий был прост: помариновать ремесленника, бросить пару дежурных фраз и забрать заказ и выставить вон.
Наконец, выдержав паузу, посол соизволил поднять глаза.
Коленкур, будучи тертым калачом, мгновенно вернул лицо на место, нацепив безупречную дипломатическую улыбку. Однако изумление в его глазах я перехватить успел.
Глава 15
— Мэтр Саламандра, — поднимаясь из-за массивного бюро, произнес Коленкур.
Бархатный баритон обволакивал, хотя в глубине тембра явственно вибрировала стальная струна. Огибая столешницу, посол скользнул равнодушным взглядом по графу Толстому, мгновенно сфокусировавшись на мне. Со стороны это выглядело так: есть вы, мастер, и есть сопровождающий персонал. Первый выпад сделан.
— Рад вас видеть. Вы удивительно пунктуальны. Надеюсь, похвальная скорость исполнения заказа не сказалась на качестве? Императрица Жозефина привыкла к безупречности.
В уголках его глаз затаилась ирония, призванная указать мне место оправдывающегося ремесленника. Что ж, не я первый начал. Опираясь на трость, я выдержал паузу, сдерживая себя от грубости. Надо быть хитрее, Толя.