Легкое движение кисти увело зеркало с линии луча. Профиль на стене погас.
— Я хотел, чтобы императрица Жозефина в дни сомнений, когда небо над Парижем затянуто тучами, помнила: солнце вернется. И вместе с ним она снова узрит лик супруга. Это своеобразный символ надежды, знак того, что Фортуна по-прежнему благоволит Императору.
Я замолчал. Аргументы исчерпаны.
Коленкур застыл посреди кабинета, и я буквально слышал, как шестеренки в его голове прокручиваются со скрипом. Он был удивлен, может быть даже раздавлен. Я вручил ему идеальный инструмент психологического влияния. Ведь это подарок, который будет постоянно напоминать суеверной Жозефине о ее зависимости от удачи мужа. При этом, Коленкур, как верный слуга, обязан передать его в Париж с величайшим восторгом, несмотря на личную неприязнь ко мне.
Из хозяина положения он превратился в элитного курьера. И прекрасно это осознавал.
Я отошел от окна.
Коленкур стоял посреди кабинета. Шок быстро уходил, иначе не был бы он послом. Исчезла барская снисходительность, его взгляд стал цепким и тяжелым. Так смотрят на равного и на угрозу. Хотя какая из меня угроза в масштабах его окружения?
Вернувшись к столу, он навис над столешницей. Светская маска вновь приросла к лицу, однако теперь ее черты заострились.
— Вы удивили меня, мэтр, — его голос звенел и был лишен иронии. — Признаю. Перед нами нечто большее, чем ювелирное искусство. Это… это — политика.
Взгляд скользнул по мне и уперся в графа, продолжавшего мрачно изучать метаморфозы француза.
— Граф, — кивнул Коленкур Толстому. — Благодарю, что составили компанию мэтру. Талант вашего протеже, несомненно, в надежных руках. Однако дальнейшая беседа коснется скучных нюансов: упаковка, курьерская почта, передача в Париж… Боюсь, эти сугубо технические детали лишь утомят человека вашего положения.
За безупречной вежливостью формулировок скрывался ультиматум.
Толстой напрягся, на скуле дернулся желвак. Оставлять меня наедине с этой французской лисой в его планы не входило. Он видел свою миссию предельно четко: быть моей тенью, гарантом неприкосновенности. И сейчас его, боевого офицера, вежливо выставляли за порог, словно лакея.
Граф уже набрал воздуха, чтобы ответить в привычной, не терпящей возражений манере, но я перехватил инициативу. Едва заметный жест — чуть приподнятая ладонь — остановил его.
Толстой, безусловно, прав: он — мой статус, мой силовой щит, моя осадная артиллерия. Однако гаубицы бесполезны там, где требуется скальпель. Вдруг цель француза — тонкая игра, требующая тишины?
Присутствие графа вынуждает посла держать круговую оборону, не снимая маски. Чтобы взломать его защиту, нужно убрать внешний раздражитель.
Риск? Безусловно. Оказаться один на один с мастером интриг опасно. Но чтобы понять истинные намерения Коленкура, я обязан продемонстрировать уверенность. Мой главный щит собственный интеллект, а не графская протекция. Инициативу следовало перехватить.
Толстой будто считал мои мысли. Секундное колебание, быстрый взгляд, мечущийся между мной и послом… и он подчинился. Доверие перевесило. Граф отвесил французу короткий, почти оскорбительный кивок.
Разворот на каблуках вышел резким. Тяжелая поступь затихла в приемной, но я знал, что далеко он не уйдет. Толстой займет позицию сразу за дверью, и стоит мне повысить голос или задержаться сверх меры, эта дубовая створка слетит с петель вместе с косяком.
Коленкур выждал паузу, пока шаги стихнут. Запирать дверь он не стал — слишком грубо, да и бесполезно против Толстого. Вместо этого посол подошел к сервировочному столику, где в хрустале играло солнце.
— Позволите, мэтр? — темно-рубиновая жидкость плеснула в бокалы. — Бургундское. Считается, что оно развязывает язык и проясняет мысли.
Я принял бокал. Официоз отношений заказчика и ремесленника испарился. В кабинете остались лишь двое, готовых к серьезному разговору.
Коленкур, проигнорировав кресло, занял стратегическую позицию у камина, небрежно опираясь локтем на мраморную полку. Сцена подготовлена, декорации расставлены, зритель на месте.
Лицедейство закончилось. Теперь он говорил приглушенно, доверительно, словно с давним союзником.
— Глядя на вашу работу, мэтр, — начал он издалека, сделав небольшой глоток, — я с грустью думаю о том, сколько великих талантов погибает в безвестности, не найдя должного признания.
Он подошел к окну, глядя на серую Неву.
— Вот, скажем, в Париже… там иной воздух. Там гений находит почву для роста. Император считает, что талант — это главное достояние нации, он важнее, чем древние гербы. Он собирает вокруг себя лучших — ученых, инженеров, художников. Лагранж, сын бедного чиновника, стал сенатором Империи. Давид, сын лавочника, стал первым живописцем двора. Потому что там ценят ум и дело. Как жаль, что не везде это понимают…