Он говорил, словно рассуждая вслух, делясь своими философскими мыслями. Но я-то понимал, что каждое его слово — это тонко заточенный щуп, которым он прощупывал мою душу, мои амбиции, мои обиды.
— А здесь? — широкий жест охватил кабинет, подразумевая под ним всю бескрайнюю снежную империю за окном. — Здесь талант обречен на вечную осаду. Ему приходится пробивать стену невежества, гранитной косности и вековой спеси.
Взгляд посла буравил меня насквозь. Операция по вербовке? Неожиданно.
— Здесь гений должен постоянно доказывать свое право на существование. Бороться с невежеством, с косностью. Я слышал о вашей… дискуссии с Синодом. Ваш шедевр чуть не объявили ересью! Это же абсурд! Вместо того чтобы творить, вы вынуждены тратить силы на борьбу с ветряными мельницами.
Он знал. Разумеется, он знал. Его шпионская сеть работала безупречно.
— Подумать только! Энергия, предназначенная для созидания, уходит в песок, расходуется на бесплодные стычки с фанатиками в рясах. Парижская Академия наук предоставила бы вам кафедру. Здешние бородачи предлагают лишь допрос с пристрастием.
Я молча вращал бокал, наблюдая, как рубиновая жидкость оставляет маслянистые следы на хрустале. Выстрел попал в цель. Воспоминание у митрополита саднило до сих пор.
— Или возьмем недавний конфуз в салоне княжны Волконской, — Коленкур взвинтил темп, не давая мне опомниться. — Слухи доходят быстро. Юный Вяземский, острый на язык, но пустой внутри, публично указывает вам на происхождение. И вы, Поставщик Двора, вынуждены опускаться до пари, доказывать свою состоятельность, словно ярмарочный фокусник.
Он выдержал паузу, позволяя яду проникнуть в кровь.
— Какими бы шедеврами вы ни одарили эту страну, мэтр, клеймо «выскочки» смыть невозможно. Для местной знати вы всегда будете чужаком. Любопытной зверушкой, которую модно приглашать в гости. Сегодня вам аплодируют. Завтра, когда ветер переменится, они с тем же сладострастием втопчут вас в грязь. Такова суть этого общества. Париж же чтит интеллект, а не гербы. Какая судьба ждет вас здесь? Роль богатого лакея при взбалмошных господах?
Слова ложились тяжело, как камни в фундамент. Горькая, рафинированная правда. Я даже невольно вспомнил взгляд Екатерины Павловны, снисходительную улыбку Оболенского, шепотки за спиной. Для них я — дрессированный медведь. Ценный, забавный, но — зверь, которому не место в гостиной.
Париж… Система координат, где правят логика и эффективность. Мир, где мое прошлое «я» — Анатолий Звягинцева — чувствовало бы себя как рыба в воде. Там имя становится брендом благодаря качеству, а не протекции. Там не нужно каждый день предъявлять право на существование.
— Русские монархи славятся короткой памятью, — Коленкур нанес контрольный удар. — Сегодня — милости и ордена, завтра — опала и сибирский тракт. История знает тому массу примеров. Император Наполеон же бережет своих гениев. Он осознает: они — стратегический ресурс Франции.
Посол замолчал, предоставляя мне возможность заглянуть в бездну, разверзшуюся у ног.
Глядя на игру света в вине, я ощущал, как внутри сшибаются две тектонические плиты. Рациональная часть — старый циник Звягинцев — хладнокровно сводила плюсы и минусы. Франция предлагала неограниченные ресурсы, признание, выход из сословного гетто. Это был идеальный полигон для ювелира. Рай для технократа.
Но вторая сущность — Григорий Саламандра, пустивший корни в эту неуютную, но живую почву — уперлась рогом. Перед глазами встали лица. Илья, Степан, вечно ворчащий старик Кулибин. Прошка, ловящий каждое мое движение как откровение. Варвара. Элен. Я строил здесь дом, клан. Экосистему. Бросить их? Обнулить все активы и предать людей, поверивших в меня?
Был еще один нюанс, который Коленкур, при всей своей проницательности, упустил.
Там, во Франции, я навсегда останусь функцией. Высокооплачиваемым, уважаемым, но винтиком в машине Империи. Золотой птицей в клетке корсиканца. Очередным трофеем в его коллекции умов. Здесь же, в хаосе и бардаке России, существовал люфт для маневра. Свобода, пусть ограниченная самодурством властей, но все же — свобода дикого поля. Здесь я строил собственную империю, с нуля, по своим чертежам.
Коленкур ждал реакции. Ждал вспышки уязвленного самолюбия, горькой усмешки, жалобы — любого знака, что крючок заглочен.