— И еще… — адъютант замялся, явно тяготясь ролью вестника под прицелом глаз Толстого. — Его светлость просил передать на словах: он надеется, что вы не пожалеете о своем решении. Говорят, — кадык на его тонкой шее дернулся, — условия содержания в русских темницах оставляют желать лучшего.
Вот и угроза. Видать это «всплыл» поддельный вексель, пепел от которого давно остыл в моем камине. Коленкур полагал, что будет держать меня на крючке. Наивный стратег, переоценивший свои карты.
Взгляд скользнул по перепуганному лицу де Флао. Губы сами собой растянулись в самую безобидную, почти отеческую улыбку.
— Передайте его светлости мою искреннюю благодарность за заботу, — тон оставался будничным. — Впрочем, я привык к неожиданностям. Они придают жизни необходимую остроту.
Развернувшись на каблуках, я вышел, оставив француза в растерянности хватать ртом воздух.
Мы погрузились в карету. Хлопок дверцы отрезал от любопытных глаз швейцаров, кучер тронул поводья. Толстой демонстративно отвернулся к окну, изучая проплывающие мимо фасады. В темном стекле отражался его напряженный профиль.
Граф ерзал на мягком сиденье, а его толстые пальцы, похожие на сардельки, выбивали нервную дробь по стенке кареты. Вопросов он не задавал, но это молчание, наполненное нетерпением, тревогой и, пожалуй, искренним беспокойством, было красноречивым.
Наконец, когда экипаж свернул с набережной и грохот колес по брусчатке стал тише, граф не выдержал.
— Ну? — пророкотал он, резко разворачиваясь всем корпусом. Глаза буравили насквозь. — Чего хотел этот лис? Переманить пытался, стервец?
На его лице читалось живое участие. Охранником он был по приказу, но сейчас в нем говорило не служебное рвение. Толстой заслуживал знать правду. Или хотя бы ее часть.
— Пытался, — подтвердил я безэмоциональным тоном.
Сквозь зубы графа вырвалось ругательство.
— Так и знал. И что сулил? Золотые горы?
— Именно. Титул французского барона, собственную мануфактуру в Париже, личное покровительство Бонапарта. Полный комплект искусителя.
Лицо Толстого окаменело. Он смотрел в упор. Во взгляде не было ни осуждения, ни удивления — только ожидание. Ему нужен был итог.
— И что ты? — шепотом спросил граф.
— Отказался.
Он шумно выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с песком. Тем не менее, взгляд остался требовательным: ему нужны были детали.
Я воскресил в памяти перекошенное лицо Коленкура.
— Я сказал ему, что вино у него дрянь.
Лицо Толстого вытянулось. Брови поползли вверх, стремясь к линии роста волос. Секунду граф переваривал услышанное, словно пытаясь найти подвох, а затем из его необъятной груди вырвался странный, булькающий клекот. Он прижал ладонь ко рту, плечи заходили ходуном, будто внутри заработал мощный, разболтанный поршень.
Сдержаться «Американец» не смог. Сдавленный хрип прорвался сквозь пальцы, мгновенно перерастая в грохочущую лавину хохота. Мне кажется, он не смеялся так никогда в жизни — до слез, до икоты, до спазмов в животе. Граф откинулся на спинку.
— Дрянь⁈ — ревел он, задыхаясь и вколачивая пудовый кулак в мягкое сукно сиденья. — Ты… ты заявил Коленкуру, что у него — дрянь вино⁈
Новый приступ смеха накрыл его с головой. Я немного опешил от его реакции. Неожиданная она.
— Да он же привез из Франции лучший погреб! Весь Петербург слюни пускает, мечтая попасть к нему на прием и хоть каплю попробовать! А ты… ты ему в лицо — дрянь! Ох, мастер…
Он пытался отдышаться, утирая выступившие слезы рукавом мундира, но могучее тело продолжало содрогаться.
— Я бы отдал полжизни, — простонал он, — чтобы видеть его физиономию в этот миг! Боже, какая оплеуха!
Глядя на него, я не мог сдержать улыбки. Этот необузданный восторг стал наградой. Толстой оценил дерзость. Изящество и оскорбительность маневра. Как игрок и дуэлянт, он понял суть: бить не в лоб, а в самое уязвимое место — в тщеславие.
Когда приступ веселья наконец отпустил, граф посмотрел на меня иначе. Смех ушел, уступив место чему-то теплому, почти уважительному.
— Ты опасный человек, Григорий, — произнес он серьезно. — Чертовски опасный. Но мне это нравится.
Грохот колес стих во дворе «Саламандры», но раскатистый смех Толстого все еще эхом отдавался в ушах. Адреналин, вскипевший после беседы с Коленкуром, медленно выгорал. Я заперся в кабинете, нуждаясь в тишине.
А время же идет. Скоро главный праздник империи. Пасха.