Варвара Павловна удалилась, оставив после себя шлейф фиалкового аромата, забирая свои бумаги, трезво оценивая то, что я сегодня не настроен на бюрократические дела. Оставшись в одиночестве, я вернулся к мыслям о предстоящей пасхальной кампании. План выходил на грани фола, и для реализации требовалась мобилизация всех ресурсов. В голове уже выстраивалась очередь на аудиенцию: начать с Элен или сразу рискнуть, обратившись к Марии Федоровне?
Стратегические выкладки прервал тихий, виноватый скрип петель. Меня отвлекло появление Ивана Петровича, застывшего на пороге. Изобретатель выглядел странно: вечная искра азарта в глазах погасла, плечи поникли, а в руках он тискал свернутый в трубку чертеж, напоминая провинившегося семинариста. Смущение и, пожалуй, легкий испуг читались в каждой его позе.
Впрочем, визит был ожидаем.
Последние недели со стороны кузни, вотчины Кулибина, доносилась странная симфония. Привычный ритмичный звон молотов сменился надсадным кашлем, хлопками и виртуозной бранью. Он бился над «огненным сердцем» — прототипом двигателя внутреннего сгорания. И, судя по звукам, потерпел фиаско.
Закономерный итог. Кулибин — бог механики. Однако здесь механика заканчивалась, уступая место термодинамике, химии горения и газовым законам — дисциплинам, которые в этом веке еще пребывали в зачаточном состоянии. Практический гений неизбежно должен был расшибить лоб о стену теории.
Памятуя, как ловко старик «продал» свое участие в проекте «Малахитового Грота», я приготовился к дипломатическим маневрам. Ожидался заход издалека, сложная комбинация «услуга за услугу», призванная сохранить лицо патриарха механики.
— Иван Петрович? — я повернулся к Кулибину.
Медленно, словно подходя на исповедь, он приблизился к столу.
— Пантелеич… — он выдохнул. — Дело есть. Закавыка вышла с этим твоим «сердцем»…
На стол лег развернутый ватман. Схема была красивой, насыщенной изящными инженерными решениями, но, увы, мертвой.
— Не идет, хоть тресни, — он ткнул черным от сажи пальцем в центр чертежа. — Искра есть. Смесь подается по науке. А движения толкового нет. То чихнет, то плюнет огнем, а ритма, работы настоящей — не добиться. Заколдованный круг. Я уж и так, и сяк… Глянь, а? Может, упустил чего старый дурак. Ты ведь в этой… в теории… посильнее будешь.
Чертеж остался лежать без внимания. Взгляд прикипел к лицу механика — к воспаленным от бессонницы глазам, к глубоким бороздам морщин у рта.
Ситуация поражала. Отбросив хитрость и желание сохранить репутацию, великий мастер, признанный гений, пришел с прямой просьбой. Вместо уверток прозвучало простое признание бессилия. Отношения в этот миг претерпели тектонический сдвиг, окончательно меняя полюса. Он переступил через гордыню, признав мой авторитет выше собственного опыта. И мое уважение к этому упрямому старику вновь взлетело до небес.
Я поднялся, обошел стол и опустил ладонь на его поникшее плечо.
— Нет здесь никакого колдовства, Иван Петрович. И дураков тоже нет. Здесь простая наука — физика. Есть такое понятие.
Глядя в его усталое лицо, я чувствовал, как мысли о послах, императорах и интригах выветриваются из головы. Передо мной лежала задача. Проблема, которую я мог легко решить. Я был на своем месте, и оттого — был счастлив.
Глава 17
Пробуждение выдалось на редкость легким. Голова ясная, мысли чистые, а внутри — приятное послевкусие выполненного долга. Вчерашний визит к Коленкуру завершился моим полным триумфом. Психологическая дуэль осталась за мной. Вспоминая растерянное лицо посла при виде профиля Наполеона на стене и его неуклюжую, плохо замаскированную угрозу, я невольно усмехался. Он пытался диктовать правила, но в итоге ему придется слать в Париж депешу и о моем шедевре, и, наверняка, о моем дерзком отказе.
Поленья уютно потрескивали в камине, согревая спину, пока я лениво перебирал бумаги на столе. Залитый робким мартовским солнцем кабинет казался самой надежной гаванью в мире — полный штиль. После недель лихорадочной гонки и ночных бдений организм наконец переключился в режим энергосбережения. Расслабленность, контроль, тишина.
Вчера мы долго беседовали с Кулибиным, который бился над своим «огненным сердцем», напоминая медведя, пытающегося вскрыть хитрый улей.
Мы просидели до полуночи. Разглядывая его чертежи — гениальные по замыслу, но наивные по исполнению, — я с удовольствием просвещал механика насчет азов термодинамики, до открытия которых оставалось еще лет тридцать-сорок.