Посреди учиненного разгрома, тяжело дыша, стоял майор Селиванов. Его горящий ненавистью взгляд сверлил меня, ожидая реакции. Срыва, крика, любой ошибки.
Я же, уютно устроившись в кресле у камина, сохранял спокойствие. Эх, вам бы, ребята пару налоговых проверок пройти в начале нулевых, мигом научитесь самообладанию. Медленно, с видом философа, созерцающего вечность, я рукавом халата полировал саламандру на навершии трости. Это демонстративное безразличие кажется бесило майора.
Ищите, ищите. Вы пытаетесь найти искру в давно остывшей золе. Зато урок усвоен: вы работаете не умом, а ломом. И Дюваль, похоже, перешел из разряда шпионов в категорию активных фигур.
Глядя на уничтожение своего труда, я не чувствовал страха. Было неприятно, что они топтали бумагу, вторглись в мой мир, в мое убежище. Счет за этот визит будет выставлен с процентами.
Когда хаос, казалось, достиг апогея, дверь распахнулась. На пороге возникла Варвара Павловна. Она напоминала офицера перед боем. В руках она несла свой осадный арсенал: массивную дорожную чернильницу, стопку гербовой бумаги и остро заточенное перо. Странно, она же вроде пользуется авторучками, Кулибин снабжает исправно. Или она это все делает для демонстрации?
С военной выправкой, проигнорировав погромщиков, она проследовала к уцелевшему столику у стены. Расставила «инструменты», разгладила лист и только тогда повернулась к майору.
— Господин майор, — заявила она максимально официально так, что даже сыщик, потрошивший в углу фолианты, на секунду замер.
Селиванов смерил ее презрительным взглядом, видя в ней досадную помеху.
— Что вам угодно, сударыня? Не мешайте следствию.
— И в мыслях не имела, — парировала Варвара, обмакивая перо в чернильницу. — Понимаю, служба. Однако его сиятельство граф Аракчеев, чьей подписью скреплена ваша бумага, известен как человек исключительного порядка. Военная косточка. Хаос и неточности ему претят.
— Там же подпись господина Аракчеева? — спросила она меня.
Я согласно махнул гривой, сдерживая улыбку. Хороша, Варвара, ой хороша.
Она подняла на офицера немигающий взгляд.
— Уверена, по завершении сего мероприятия граф потребует подробнейший рапорт. О результатах выемки в доме Поставщика Двора. С полной описью каждого ящика, каждого документа, к которому прикоснулись ваши люди. Таков порядок.
Лицо майора начало наливаться краской. Он почуял ловушку.
— Посему, — продолжила Варвара, — во избежание недоразумений и пробелов в вашем докладе, я, как управляющая ювелирным домом, буду вести свой протокол. Для общей пользы. Дабы, если его сиятельство изволит спросить об утраченной или поврежденной вещи, вы могли подтвердить свою правоту моими записями. Исключительно в помощь вам, господин майор.
Гениальный и иезуитский ход. Угрожать жалобой бессмысленно, но Варвара выбрала иную стратегию, она била по самому больному месту любого служаки — по страху перед начальством. Аракчеев, как известно каждому чиновнику от писаря до министра, возвел порядок в культ, граничащий с абсурдом. Граф мог простить кровь, но неточность в бумагах — никогда. Явиться к нему с невнятным отчетом, где что-то «случайно» пропало, страшнее, чем встать под картечь.
Варвара предложила «сотрудничество». Алиби. Отвергнуть такую «помощь» означало расписаться в нечистоплотности и страхе перед фиксацией действий. Прямое неуважение к аракчеевскому «порядку».
— Я… мы действуем по предписанию! — прохрипел Селиванов голосом человека, угодившего в собственный капкан. Ссылка на бумагу в его руках прозвучала жалко — Варвара тут же обратила бюрократию против него.
— Разумеется, — кивнула она, снова макая перо. — И я лишь содействую точному исполнению предписания. Чтобы ни одна мелочь не ускользнула от внимания графа. Итак, я готова. Вы начали с письменного стола? Превосходно. Шесть ящиков? Фиксирую…
Перо заскрипело, выводя приговор полицейскому произволу.
— Пункт первый. Осмотр письменного стола красного дерева. Выдвинуто шесть ящиков. Содержимое… — она выжидающе посмотрела на сыщика, застывшего с охапкой чертежей.
Карательная акция, призванная сломать меня, на глазах превращалась в фарс, в нудную инвентаризацию. Эдакий театр абсурда. Яростный порыв захлебнулся в чернилах.
Обыск продолжился, но темп забуксовал. Вместо погрома началась черепашья возня. Скрипя зубами, люди в штатском вынуждены были комментировать каждый шаг.