Скрывать очевидное не имело смысла. В конце концов, Федор Иванович сейчас исполнял роль моей главной пушки, и оставлять артиллерию без разведданных — стратегическая ошибка.
— Федор Иванович, догадываетесь, из-за чего именно они перерывали все вверх дном? — нарушил я молчание.
Он скосил на меня глаз, не поворачивая головы.
— Бумаги. Государственной важности, надо полагать.
— В точку. И место для тайника выбрали с изяществом, достойным лучшего ювелира.
Хмыкнув, я описал ему недавний «дар» от мсье Дюваля, про набор резцов в бархатном футляре. Рассказал, как профессиональная деформация, привычка проверять баланс инструмента, заставила меня взвесить каждый штихель на ладони.
— В рукояти одного из инструментов обнаружилась полость. Работа тонкая — стык дерева заметить невозможно без лупы.
— Содержимое? Тот самый вексель, верно? Они знали за чем шли…
— Все же ты безумец… — выдохнул он. — Сжечь пятьдесят тысяч…
Взгляд графа остекленел. Так смотрят на умалишенного, швыряющего золотые червонца в Неву ради красивых кругов на воде, или на варвара, колющего орехи императорской печатью. Весь его мир, стоящий на трех китах — силе, чести и иерархии, — дал трещину. Логика моего поступка в этот мир просто не влезала.
— А какие варианты? — Я пожал плечами, наблюдая за его мучениями. — Хранить такое у себя — глупо. Это капкан, Федор Иванович. Оставь я бумагу — и завтра Коленкур шепнет Аракчееву: «Проверьте-ка дом Саламандры, там любопытный компромат на Сперанского завалялся». Что и произошло, между прочим. Визит, находка — и финал. Моя репутация в руинах, карьера Михаила Михайловича — на дне. Огонь — самый надежный архивариус.
Граф молчал. Информация укладывалась в его голове тяжело. Он мыслил категориями дуэльного кодекса: оскорбление, вызов, барьер, выстрел. Все прозрачно.
Остаток пути до особняка Элен прошел в тишине. Толстой уставился в окно, тяжело дыша, словно после марш-броска. В темном стекле проплывал его нахмуренный профиль. Он садился в карету, готовясь защищать меня от ножа в подворотне или пули наемника — угроз грубых, понятных, осязаемых. Однако реальность оказалась сложнее. Я вел войну кабинетную, где состояния сжигают в каминах ради одного удачного хода, а вместо шпаг используют подложные векселя. И эта невидимая война, похоже, пугала бретера Толстого.
Переступив порог особняка, граф Толстой не двинулся дальше вестибюля. Обозначив свою территорию, он сел в кресло для просителей с видом человека, вынужденного тянуть лямку скучной и неизбежной службы.
— Я здесь, — коротко бросил он, давая понять, что пост сдан не будет, пока я не вернусь.
Оставив его наедине с тяжелыми думами о сожженном капитале, я поднялся по знакомой лестнице.
На верхней площадке, в облаке шуршащего шелка, возникла хозяйка. Прежняя Элен — измученная, с серой, как непропеченная глина, кожей — исчезла без следа. Передо мной стояла женщина, прошедшая огранку заново. Тени под глазами растворились, во взгляде вновь заиграл фирменный, чуть насмешливый блеск — красота, внутреннее свечение, свойственное камням высшей пробы.
— Григорий! — она протянула мне руки, ее ладони оказались теплыми. — Наконец-то! Я уж решила, ты вычеркнул дорогу в мою скромную обитель из своих маршрутов.
— Дела, Элен, — ответил я, касаясь губами ее пальцев. — Вечная суета.
Едва мы устроились у камина, как ее прорвало. Сдерживать радость она явно была не в силах.
— Николя… Григорий, ты бы его не узнал! — слова вылетали быстро, взахлеб. Из изящного секретера на свет божий появилась пачка писем, перевязанных лентой. — Доктор Беверлей шлет депеши ежедневно. Послушай только!
Выхватив один из листов, она начала читать, ее голос вибрировал от волнения:
— «Дорогая Элен, спешу сообщить вам отрадную весть. Наш пациент сегодня впервые смеялся. Причиной тому послужил щенок, которого принесла моя племянница. Тремор почти полностью ушел, мальчик с аппетитом уничтожил тарелку овсянки и потребовал добавки. Румянец возвращается. Я продолжаю наблюдения, и каждый день приносит новые подтверждения вашей с мэтром Саламандрой теории. Это не порча крови. Мы на пороге открытия!»
Она отложила письмо, сияя, как начищенный пятак.
— Представляешь? Смеялся! Беверлей сам не свой от восторга, грозится написать научный трактат и называет тебя светилом медицины.
Я слушал и улыбался. После утреннего визита «гостей» и поездки с Толстым эти новости действовали благостно.
— Но есть и другое, — лицо Элен мгновенно стало серьезным, словно на солнце набежала тучка. — Приезжал отец.