Утонув в меховых подушках, я смежил веки. Организм, работавший на адреналине, начал сбоить: батарейка села. Мышцы налились свинцом, в голове гулял сквозняк. Дворянство. Титул был почти у меня в кармане, но ценник, выставленный Марией Феодоровной, кусался. «Еще один шедевр». Легко сказать. Где искать идеи, которые снова удивят ее?
— Ну что, мастеровой, вкусил монаршей ласки? — голос Толстого донесся сквозь мысли. — Сладка, как патока, только зубы от нее потом крошатся.
— Есть такое дело, — не стал лукавить я.
Больше до самого особняка мы не проронили ни слова.
«Саламандра» встретила нас темными провалами окон верхних этажей, но внизу, в общей трапезной, жизнь еще теплилась — сквозь занавески пробивался теплый желтый свет. Заскочив в кабинет, я вышел чтобы ополоснуться, но уловил гул голосов. Точнее, солировал один — звонкий, срывающийся на фальцет от восторга, а остальные служили ему восхищенным хором.
Я замер в тени арки. Сцена, открывшаяся мне через приоткрытую дверь, напоминала рождественскую открытку. У жарко натопленной печи, в пятне света от масляного фонаря, сбилась в кучу вся моя «семья». На высоком табурете, как на трибуне, восседал Прошка, окруженный Степаном, Ильей и подмастерьями. Даже строгая Варвара Павловна застыла у порога, прижимая к груди сонную Катеньку, и улыбалась одними уголками губ. Чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, маячил Кулибин. Вид он делал независимый, будто эта болтовня его не касается, но глаза выдавали — старик жадно слушал.
Прошка же, отчаянно жестикулируя, живописал наш триумф:
— … и тут Мастер — раз! — на ракушку давит. А она, иродова душа, ни с места! У меня аж сердце в пятки ушло, думаю — всё, сейчас нас в кандалы и на каторгу! Государыня бровь изогнула — страшно смотреть, а княжна, змеища, уже лыбится, радостная такая! Конец, думаю! А Григорий Пантелеич стоит — скала! Спокойный, только усмехнулся. «Смутилась, — говорит, — девица»… Взял у княжны шпильку, махонькую такую, ткнул куда-то в бок — щелк! И снова нажал!
Он выдержал эффектную паузу. Катенька, слушавшая с открытым ртом, судорожно втянула воздух.
— И тут началось! Музыка грянула — неземная, будто ангелы поют! Свет изнутри полился, синий-синий, как вода в море-окияне! А из волны… прямо из камня твердого… русалка выплывает! Медленно так, плавно… Живая, вот те истинный крест! Волос золотой, горит! Все так и ахнули, генералы аж рты разинули, креститься начали!
Стоя в холодной тени, я слушал этот сбивчивый эпос. Мальчишка перевирал детали, путал последовательность, безбожно преувеличивал. Но главное он уловил безошибочно — ощущение чуда. В его голосе звенело восхищение удачным механизмом. И там звучала вера. Абсолютная, фанатичная вера в то, что его учитель — волшебник, способный ломать законы мироздания.
Слушая Прошкины байки о «живых русалках» и «ангельских хорах», я ощущал странное, почти забытое чувство. Вера. Моя команда, моя «семья», принимала чудо как данность, безоговорочно веруя в своего создателя.
Мысли мгновенно перескочили на другой объект — на тот, что сейчас покоился в стальном чреве сейфа. «Небесный Иерусалим». Складень для Церкви, сроки по которому истекали сразу после Масленицы. Малахитовая гонка настолько вымотала меня, что этот дамоклов меч я временно вытеснил на периферию сознания.
Обведя взглядом завороженные лица учеников, я усмехнулся. Эти верят в меня. А во что верят заказчики складня? В Бога? Во что верил тот бледный казначей, пытаясь всучить мне камень с гнильцой, — в безнаказанность? Во что верил Сперанский, черкая свою записку, — в государственную целесообразность? Для них моя работа, в которую я вложил кусок души, была инструментом.
Изначальный план — «стратегия минимизации рисков» — предполагал сухую передачу изделия через приказчика. Сдать работу, получить вексель, забыть как страшный сон. Не лезть в осиное гнездо. Однако триумф в Гатчине заставил переосмыслить это. Акции «мастера Григория» взлетели до небес, и глупо было бы не конвертировать этот капитал в немедленное действие.
Решение кристаллизовалось мгновенно. Хватит обороняться. Хватит быть удобным инструментом. Новый каприз императрицы потребует времени. Заказ Екатерины — дипломатической эквилибристики. Это всё — задачи будущего. Но есть гештальт, который нужно закрыть немедленно. Сдать заказ Синоду. Но не так, как они рассчитывают.
Я должен явиться к ним сам. Лично. К Митрополиту. Не как наемный ремесленник, мнущий шапку в ожидании расчета, а как триумфатор, Поставщик Двора, чье имя звенит в ушах после оваций императрицы. Зайти в их логово с позиции силы. Швырнуть им на стол их «невозможное» чудо, созданное моими руками из их же бракованного сырья, и заглянуть в глаза. Насладиться моментом, когда они поймут: капкан не захлопнулся. Напротив, охотник сам стал дичью.