На пороге я остановился, вглядываясь в окружение.
Салон Элен жил своей жизнью, игнорируя законы времени суток. Возможно, он и вовсе не засыпал. Вокруг стола, заваленного руинами ужина и увенчанного свежим кофейником, расположилась любопытная компания.
Граф Толстой, возмутительно свежий для человека, который провел вчерашний день в эпицентре интриг, вальяжно раскинулся в кресле, ведя негромкую, азартную полемику. Его оппонент, массивный господин в мятом сюртуке и сбитом набок шейном платке, напоминал гору, решившую позавтракать. Сдобная булка, щедро намазанная маслом, исчезала в его рту с почти промышленной эффективностью. Однако в маленьких, глубоко посаженных глазах этого Гаргантюа, несмотря на внешнюю неопрятность, виднелся интеллект. Он казалс мне знакомым, что было странно.
Дополнял картину величественный старик, задремавший в высоком кресле у камина. Расшитый поблекшим золотом камзол, густо напудренный парик, кружевные манжеты — он выглядел драгоценным антиквариатом, забытым здесь гостем из екатерининской эпохи.
Толстой среагировал первым, прервав мои размышления.
— А, вот и наш Саламандра. — В его голосе скользнула добродушная ирония. — Присоединяйся. Мы тут препарируем высокие материи. Спорим о природе лести.
Грузный господин, отправив последний кусок булки по назначению и запив его глотком кофе, развернул ко мне свою массивную голову. Его взгляд прошелся по мне без светской оценки, но с детским, непосредственным любопытством.
— Позвольте представить, — Толстой сделал широкий жест рукой. — Мастер Григорий Саламандра. А это, — он указал на любителя сдобы, — Иван Андреевич Крылов.
Я чуть трость не уронил. Крылов. Тот самый. Живой классик, жующий булку в двух шагах от меня. Мой речевой аппарат временно отказывался повиноваться.
— Так вот вы какой, господин Саламандра, — обволакивающий бас Крылова заполнил комнату. Он протянул мне пухлую, теплую ладонь. — Наслышан, весьма наслышан. Говорят, вы умеете заставить металл петь и плакать. Любопытная алхимия.
Пожимая его руку, я все еще пытался откалибровать восприятие реальности.
— А это, — Толстой кивнул в сторону камина, — Гавриил Романович. Наша дискуссия его утомила.
Подойдя к креслу, граф без всякого пиетета тронул спящего за плечо.
— Гаврила Романыч, извольте проснуться! Тут персона прелюбопытная.
Старик вздрогнул. Веки поднялись, открывая мутные ото сна глаза, которые, сфокусировавшись на мне.
— Гавриил Романович Державин, — отрекомендовал его Толстой.
Державин? Кажется, я все еще сплю в комнате Элен. Пить утренний кофе в компании Крылова и Державина — это перегрузка даже для моей закаленной психики.
— А-а-а, — протянул старик. — Ювелир… Тот, что в Гатчине чудеса механические демонстрировал. Что ж, присаживайтесь, молодой человек. Проверим, найдется ли в ваших работах место для поэзии.
Опустившись на свободный стул, я ощутил себя студентом-первокурсником перед комиссией из трех великих профессоров. Неспешная беседа потекла дальше, полная аллюзий и тонких шпилек, смысл которых доходил с запозданием. Я превратился в слух, жадно фиксируя каждую деталь и слово, понимая: этот сюрреалистичный завтрак останется в моей памяти ярким бриллиантом, даже если я проживу в этом столетии еще сотню лет.
Хронометры в гостиной Элен, похоже, работали на иных шестеренках, чем во всем остальном Петербурге. Утренний кофе незаметно трансформировался в обед, а компания вместо того, чтобы разойтись по делам, лишь обрастала новыми участниками. Ближе к полудню тяжелые створки дверей распахнулись, впустив вместе с запахом уличной сырости двух гостей, контраст между которыми напоминал столкновение льда и пламени.
Первым порог переступил эдакий монолит в мундире. Широкие плечи, словно созданные держать на себе небосвод, крупные, будто высеченные из гранита черты лица и тонкий белый шрам, рассекающий щеку, — всё в нем выдавало присутствие грубой, необузданной силы. Алексей Петрович Ермолов ворвался в душный мир салона. Давящий взгляд будущего «проконсула Кавказа» сканировал пространство.
Следом, оттеняя солдатскую мощь полковника, вплыл — другого слова не подобрать — элегантный итальянец. Одетый по последнему писку моды, с горящим взором и непокорной копной черных волос, он двигался с пластикой танцора. Карло Росси, гений-архитектор, который только готовился перекроить лицо имперской столицы.