Устроившись в глубоком кресле с бокалом чего-то терпкого и ароматного, я поймал себя на странном, почти забытом ощущении. Впервые с момента провала в девятнадцатый век внутренний процессор перестал перегреваться от просчета интриг и планов спасения собственной шкуры. Никакой работы, никакого напряжения — только тепло, уют и общество людей, чьи имена в моем времени высечены в граните.
Время в салоне Элен текло нелинейно. Еда на столе материализовывалась сама собой: утренние булочки сменились основательной кулебякой и ботвиньей, а теперь, под вечер, на подносах возникли паштеты, сыры и копченая рыба. Организм принимал топливо автоматически, пока сознание было полностью поглощено беседой.
Сама хозяйка то исчезала, то возникала вновь, словно управляла невидимыми механизмами этого дома. Идеальная логистика: вот она укрывает плечи дремлющего Державина пледом, а мгновение спустя уже что-то шепчет Крылову, заставляя его улыбаться. Элен дирижировала этим вечером виртуозно, и я, как профессионал, не мог не оценить изящество её «сборки».
Кажестя, я понимаю почему у меня такое настроение. В этой гостиной пересеклись силовые линии эпохи. В кресле у камина досматривал сны о Екатерине Гавриил Державин, последний титан ушедшего века. Рядом, уничтожая очередной пирожок, сыпал афоризмами Иван Крылов. У окна, обсуждая судьбу Империи, хмурились два лучших солдата России — Толстой и Ермолов. И среди них — я, ювелир-попаданец с тростью-саламандрой, чувствующий себя на удивление органично в этой странной компании.
Именно Крылов, расправившись с паштетом, вернул разговор в русло актуальной повестки.
— А что же пари, любезный Григорий Пантелеич? — Баснописец прищурил лукавые глазки. — Уж не вытеснили ли военные дебаты мысли о долге перед музами? Весь Петербург замер в ожидании вашей отповеди дерзкому Вяземскому.
Вопрос заинтересовал остальных присутствующих. Ермолов и Толстой прервали дискуссию, Державин открыл глаза. Внимание аудитории сфокусировалось на мне.
— Не забыл, Иван Андреевич. Процесс идет.
— И каков же замысел? — оживился старик Державин, приподнимаясь в кресле. — Надеюсь, это будет нечто в высоком штиле! Аллегория! Произведение, воспевающее мощь Империи и триумф русского оружия! Чтобы всякий чужеземец трепетал при одном взгляде!
Величие… Перед глазами всплыли чертежи проекта. Заказчик получит свое величие, но не то, что измеряется грохотом пушек, а то, что рождает душу.
— Полноте, Гаврила Романыч! — В дверях, вернувшись за забытыми перчатками, возник экспрессивный Росси. — Величие — это скука смертная. Нужна страсть! Драма! Античный надрыв! Похищение Прозерпины, битва лапифов с кентаврами! Камень должен рыдать, а металл — кричать от боли!
Будет вам и драма. Трагедия одинокого голоса, резонирующего в пустоте. Вечная механика бытия.
Ермолов, слушавший эти эстетические прения, скептически хмыкнул.
— Пустые забавы, господа. Лучшая поэзия — это вид горящего вражеского лагеря. Ежели хотите удивить, мастер, сделайте вещь полезную. Такую, чтобы от нее был прок государству, а не только салонным бездельникам.
А вот и утилитарный подход. Польза… Что ж, польза будет в том, чтобы научить этих государственных мужей слушать — ценнейший навык, которого им всем так не хватает.
Они спорили, предлагая мне разные маршруты, а я слушал — старого имперца, страстного итальянца, который уже передумал ухоить, и прагматичного генерала. Моя конструкция выдержит любую нагрузку. Идея, родившаяся в голове, вместит в себя всё: величие, драму и даже пользу.
Стрелки часов неумолимо двигались к ночи. Пора и честь знать. Прощание вышло теплым. Ермолов пожал мне руку крепко, по-мужски, и в его взгляде исчезло недоверие к «паркетному» мастеру. Крылов взял слово непременно проинспектировать мою мастерскую. Державин, исполнив свой долг, снова задремал.
Элен провожала меня до самой двери.
— Спасибо за этот день, — сказал я, и в моих словах не было ни капли лести. — Давно не чувствовал себя так… нормально.
— Приезжай чаще. — В её голосе звучала неподдельная теплота. — Этот дом всегда открыт для тебя.
В её глазах читалась благодарность. Этот особняк стал для меня тихой гаванью, где можно снять маску Поставщика Двора, отложить инструменты ювелира и просто побыть человеком.
Внизу, у кареты, меня уже ждал терпеливый Толстой. Отдых закончился. Пора возвращаться в реальность — к чертежам, интригам и войне.