— Завтра, — опередил я его, расстегивая манжеты. — Приходи сразу после завтрака. Запускаем новый процесс. Будет тебе настоящее дело.
Лицо мальчишки озарилось так, что свечи можно было не зажигать.
— Правда⁈ — выдохнул он. — Настоящее? Не тереть?
— Не тереть, — улыбнулся я. — Думать. Будем проектировать новый заказ. Вместе.
— Я… спасибо, Григорий Пантелеич! — пролепетал он, пятясь к двери. — Я не подведу!
— Знаю. Иди уж… ученик.
Дверь тихо щелкнула.
Я свалился на подушки. Взгляд уперся в темный потолок, ставший экраном для проекции прошедшего дня. Калейдоскоп лиц: лукавый прищур Крылова, стальной взор Ермолова, угасающая мудрость Державина. И восторженные, полные безоговорочной веры глаза Прошки.
Странное дело, но я больше не чувствовал себя инородным телом в этом организме. Я перестал быть наблюдателем.
Завтра начинаем сборку. Это будет манифест, а не ответ Вяземскому.
С довольной улыбкой я провалился в вязкую темноту сна.
Глава 20
На массивную дубовую дверь кабинета опустился тяжелый засов. Этот звук отсек меня от внешнего мира, от интриг, от ожиданий Сперанского и даже от суеты моей собственной мастерской. Остались только я, Прошка и неделя до Светлого Воскресения.
Я обвел взглядом свое убежище. На верстаке — идеальный порядок, который я так люблю и который неизбежно превратится в хаос через пару часов. В центре, на куске грубого сукна, лежал мой ответ Вяземскому. Мой аргумент в споре о том, может ли металл иметь душу.
Это была крупная, тяжелая друза дымчатого кварца — раухтопаза. Я долго искал этот камень в закромах, выкупленных у Боттома. Он выглядел как обломок скалы, вырванный из сердца Уральских гор — полупрозрачный, с неровными, «дикими» краями, напоминавшими клубы грозового дыма. В его глубине угадывались тени и туманности. Любой огранщик в Петербурге распилил бы его на дюжину вставок для колец, убив его природную мощь. Я же собирался сохранить ее, заставить работать на себя.
Прошка стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он чувствовал важность момента: дверь заперта, мастер молчит, а на столе лежит булыжник, а не золото.
— Ну что, ученик, — я провел ладонью по шершавой грани камня. — Смотри. Это — наше поле битвы.
Мальчишка подошел ближе, шмыгнул носом и с сомнением покосился на кварц.
— Григорий Пантелеич, а чего он такой… неотесанный? — спросил он, не сдержав разочарования. — Мы ж для господ… Они блеск любят, чтоб сверкало. А это — булыжник булыжником.
Я усмехнулся. Вопрос правильный.
— В том-то и дело, Прохор. Сделать блестящую побрякушку может любой. Мы же должны сделать вещь, которая будет живой. Она должна ответить человеку, откликнуться.
Глаза у мальчишки округлились.
— Это как? Колдовство?
— Физика, малыш, физика. Наука о том, как устроен мир. И первый закон, который нам с тобой нужно обойти, — это холод.
Я отошел к шкафу и достал оттуда простую серебряную ложку, которой обычно мешал утренний кофе. Положил ее на стол рядом с камнем.
— Вот тебе загадка. Возьми ложку в левую руку, а этот голыш — в правую. Зажми в кулак и держи. Крепко.
Прошка, заинтригованный, схватил предметы. Я ждал, наблюдая за выражением его лица. Секунды текли медленно.
— Ну? Что чувствуешь? — спросил я через минуту.
— Ложка… она теплая стала. Прямо горячая, от ладони нагрелась, — отрапортовал он. — А камень… ну, чуть потеплел, но все равно как ледышка.
— Вот именно. Это называется теплопроводность. Металл — он жадный до тепла. Он пьет его из твоей руки, впитывает и передает дальше, по всему своему телу. Он отличный проводник. А камень — ленивый. Он тепло берет неохотно и держит его в том месте, где ты коснулся, не пуская вглубь.
Я забрал у него предметы и вернул на стол.
— И вот наша главная беда. Чтобы механизм, который мы спрячем внутри, сработал от тепла человеческих рук, нам нужно доставить это тепло в самое сердце камня. Если мы просто спрячем капсулу внутрь этого кварца, гостю придется греть его ладонями полчаса, пока тепло просочится сквозь толщу породы. Никто ждать не будет. Скука убьет все волшебство.
Прошка нахмурил белесые брови, пытаясь переварить информацию.
— И что ж делать? Дырку сверлить? Так видно будет.
— Мы построим мост. Дорогу для тепла. Мы вживим в этот камень вены. Серебряные и золотые жилы, которые снаружи будут казаться украшением, а на деле станут скоростным трактом, по которому тепло твоих рук мгновенно добежит до самого центра.