Я взял мел и прямо на темной поверхности камня начал рисовать линии. Они извивались, напоминая корни дерева, оплетающие скалу, или трещины, заполненные драгоценной рудой.
— Вот здесь, по бокам, где удобно положить ладони. И вот здесь. Эти линии уйдут вглубь.
— А я… я что буду делать? — в голосе мальчишки прозвучала нетерпеливая нотка. Ему не терпелось схватить инструмент.
— Ты будешь строить эту дорогу, Прохор. И это работа не для слабых.
Началась грязная и тяжелая часть процесса. Я закрепил кварц в тисках, подложив толстые куски кожи, чтобы не расколоть заготовку. В патрон бормашины встал алмазный бур.
Визг инструмента, вгрызающегося в твердую породу, заполнил мастерскую. Каменная пыль белым облаком взвилась в воздух, оседая на ресницах, в волосах, на одежде. Я работал в очках-консервах, защищая глаза, а Прошка стоял рядом с грушей, непрерывно подавая воду в зону резки. Вода шипела и превращаясь в грязную молочную жижу, стекающую в поддон.
Моя задача была двойной. Во-первых, высверлить глухую полость снизу — «пещеру», где разместится сердце механизма. Во-вторых, а это было сложнее, прорезать на поверхности извилистые канавки под будущие «вены». Резец скользил, камень сопротивлялся, вибрировал. Одно неверное движение — и бур уйдет в сторону, оставив уродливую царапину на полированной грани.
Я чувствовал себя скульптором, отсекающим лишнее. Прошка не отставал. Он уже знал, когда нужно добавить воды, а когда смахнуть кашицу кистью. Мы работали в ритме, без лишних слов.
К вечеру камень напоминал израненного бойца: весь в глубоких бороздах и шрамах. Но это была только подготовка.
— Теперь — металл, — сказал я, разминая затекшую спину.
Я достал моток толстой серебряной проволоки. Серебро — лучший проводник тепла, лучше даже золота. Для внешнего декора мы потом покроем его позолотой, но «мясо» должно быть серебряным.
— Твоя задача, Прохор, — я вручил ему молоток и специальный чекан, — вбить эту проволоку в канавки. Намертво. Так, чтобы между металлом и камнем не осталось ни малейшего зазора. Если будет хоть волосок воздуха — тепло не пойдет. Воздух — это стена для тепла.
Это была техника инкрустации, которую я подсмотрел еще в музеях Дамаска. Холодная ковка. Проволока должна была расплющиться, заполнив собой все неровности пропила, вгрызться в шершавые стенки канавки.
Прошка принялся за дело. Стучал он старательно, высунув от усердия язык. Тонкий звон наполнил комнату. Я следил за ним, время от времени поправляя угол удара. Поначалу было боязно, все же был риск сломать весь замысел от неудачного удара, но потом мальчишка приноровился.
— Не бей со всей дури, камень расколешь! Бей часто, но легко. Уговаривай металл, не насилуй его. Пусть течет.
К полуночи пальцы у пацана были сбиты, на ладонях намечались мозоли, но он и не ныл. Он видел, как серебряные змеи заползают в камень, становятся его частью.
Параллельно я занимался «сердцем». Из тонкой листовой меди я спаял герметичную капсулу — цилиндр размером с наперсток. Медь я предварительно зачернил в пламени свечи — копоть отлично поглощает тепло. Эта капсула должна была стать ресивером, приемником тепловой энергии.
На следующий день, когда канавки были заполнены, настал самый ответственный момент. Соединение. Внутренние концы серебряных «жил» выходили в высверленную полость. Их нужно было припаять к медной капсуле.
Я взял горелку. Пламя зашипело, окрашиваясь в зеленоватый цвет. Здесь права на ошибку не было совсем. Перегрею камень — он лопнет от термического шока. Недогрею припой — не будет теплового контакта.
— Смотри, — прошептал я Прошке. — Это называется тепловой мост. Мы соединяем внешнюю среду с внутренней камерой.
Я работал быстро, точечно касаясь жалом пламени мест спайки. Припой растекался серебристой лужицей, схватывая жилы и корпус капсулы в единый монолит. Запахло горячим металлом.
Остыв, конструкция выглядела странно: камень, изнутри которого торчала медная колба, опутанная серебряной паутиной, уходящей на поверхность.
— Ну что, проверим? — я подмигнул мальчишке.
Я взял кусок воска и положил его на медную капсулу внутри камня.
— Клади руки на камень. Вот сюда, где серебряные корни выходят наружу.
Прошка, недоверчиво косясь, положил ладони на холодный кварц, стараясь попасть пальцами на инкрустацию.
— Жди.
Прошло секунд десять.
— Чувствуешь? — спросил я.
— Холодно, — честно ответил он.
— А теперь смотри на воск.
Внутри полости, на темной меди, маленький кусочек воска вдруг дрогнул. Таять он не будет, конечно, температура не та, зато стал пластичнее. Медь нагрелась. Тепло детских рук, пройдя по серебряным дорогам сквозь толщу холодного камня, добралось до центра.