Мембрана дрогнула. Едва заметно вспучилась. Но игла толкнула первый рычаг. Тот качнулся, передал усилие дальше. И последний, самый длинный рычаг, который должен был проходить внутри стебля цветка, вдруг ожил и описал в воздухе широкую, уверенную дугу длиной в добрый сантиметр.
— Ого! — Прошка отшатнулся. — Она как живая дернулась!
— Физика, — удовлетворенно кивнул я. — Мы превратили теплое дыхание в механическую тягу. Теперь мы можем двигать горы. Ну, или хотя бы лепестки из камня.
Следующий день принес новые заботы. Механика — это полдела. Вяземский требовал «души», а душа, как известно, имеет голос.
— Резонанс, — сказал я, доставая из футляра два стальных камертона.
Я поставил один на край стола, второй — в дальний угол комнаты, на подоконник. Оба камертона были чуть усовершенствованы мной.
— Смотри и слушай.
Я ударил молоточком по первому камертону. Чистый, долгий звук повис в воздухе. Я тут же заглушил его рукой.
Тишина.
И вдруг из угла комнаты, от второго камертона, донесся такой же звук. Тихий, призрачный, но отчетливый. Он пел сам по себе.
Прошка завертел головой, ища подвох.
— Как это? Вы же его не трогали!
— Они братья, Прохор. Они одинаковые. Когда звучит один, он толкает воздух. Волны воздуха бегут по комнате, толкают все подряд. Но только «брат» настроен так, чтобы принять эти толчки и раскачаться. Это называется акустический резонанс.
Я подошел к верстаку.
— Мы спрячем «голос» внутри камня. А «уши» — струны — натянем снаружи. И когда внутренний голос запоет, струны откликнутся. Сами.
Задача стояла ювелирная в прямом смысле слова. Нужно было сделать так, чтобы расширение воздуха не только двигало лепестки, но и рождало звук.
В основании, рядом с нашей «тепловой машиной», я начал монтировать ударный механизм. Это была взведенная плоская пружина с крошечным молоточком на конце. Его удерживал тончайший стопор.
Я связал стопор с нашей системой рычагов. Расчет был такой: когда давление в капсуле достигнет пика (то есть когда руки человека согреют камень достаточно сильно), рычаг сдвинет стопор. Молоточек сорвется.
Ударить он должен был не по металлу — звук был бы слишком резким, механическим. Я взял тонкую пластинку горного хрусталя. Идеальный резонатор.
Прошка помогал мне настраивать пластину. Мы стачивали ее края, добиваясь нужной ноты.
— Дзынь… — пробовал он. — Нет, высоко. Пищит.
— Точи еще, — командовал я.
— Бомм… — гудела пластина через полчаса.
— Вот. Это «Соль». Глубокая, красивая. Оставляем.
Теперь самое сложное. Струны.
Мы создавали саму «Лиру» — ветви, растущие из камня. Я выковал их из золотых трубок, фактурированных под кору дерева. Внутри трубок проходили тяги для цветов. А между ветвями мы натянули серебряную проволоку — канитель.
Настройка превратилась в пытку. Струна должна была быть натянута так, чтобы ее собственная частота идеально совпадала с «Солью» хрустальной пластины.
Я крутил микроскопические колки, спрятанные внутри веток. Слух у меня всегда был не ахти, поэтому я контролировал звучание через мальчишку.
— Ну как? — спрашивал я, дергая струну.
— Не то, — мотал головой Прошка. — Дребезжит. Фальшивит, барин. Как комар.
— А так?
— Воет.
Я отдал пинцет мальчику.
— Крути сам. Слушай. Ищи тот самый звук, от которого внутри все дрожит.
Прошка, высунув кончик языка, с осторожностью сапера поворачивал колок на доли градуса.
— Дз-з-з-з-н-н-н… — струна запела чисто, ровно.
— Вот! — вскрикнул он. — Слышите? Она теперь с тем стеклышком дружит!
Я ударил по пластине внутри. Струна отозвалась мгновенно, подхватив звук и усилив его, превратив сухой щелчок в долгое, певучее эхо.
— Молодец, — я потрепал его по вихрам. — Ты дал ей голос.
Последний день перед «сдачей заказа». Все элементы были готовы и лежали на столе разрозненной грудой. Предстояла финальная сборка и декор.
Теперь начиналось самое тонкое. Мы создавали декорацию для нашей пьесы — «Сад».
Я взял тонкие золотые трубки. Просто согнуть их было мало — это выглядело бы как водопровод, а не как живой терновник.
— Смотри, Прохор. Природа не терпит гладких линий. Живое — оно всегда шершавое, с изъяном.
Я вооружился штихелем и начал наносить на золото глубокие, рваные риски, имитируя трещины на старой коре. Затем взял чекан — молоточек с фактурным бойком — и прошелся по «ветвям», сбивая глянцевый блеск, превращая металл в дерево. Золото из желтого и блестящего стало матовым, старым, «мшистым». В места сочленений я впаял крошечные палладиевые шипы — они ярко белели на фоне теплого золота.