Я смотрел на остывающий механизм.
— Почти, Прошка, — ответил я, с неким благоговением, проняло даже меня. — Мы просто вложили в него немного терпения, — я посмотрел в сторону окна, на огни далеких дворцов, — и душу.
Я начал упаковывать наш шедевр. Завтра мне предстояло встретиться с Вяземским. И я знал, что мне не понадобятся слова. Я создал первый в мире интерактивный арт-объект.
Глава 21
Набережная встретила нас настороженной атмосферой, совсем не похожей на привычный шум петербургских раутов. Здешние собрания имели мало общего с обычными балами, где правят бал шелк и пустые сплетни; сегодня особняк превратился в интеллектуальный Колизей, эдакую арену для умов.
Едва карета остановилась у парадного подъезда, я толкнул дверцу. Холодный воздух тут же ударил в легкие. Внутри воцарился ледяной покой — то особое состояние перед прыжком в бездну, когда парашют уложен, а гравитация становится единственным союзником.
Следом, поправляя портупею, на брусчатку спустился граф Толстой. Его взгляд цепко просканировал улицу, хотя главная опасность, безусловно, таилась внутри, в тепле и уюте.
Последним из темного нутра экипажа вынырнул Прошка. В новом, сшитом по случаю костюме подмастерья, в строгом сукне он выглядел взрослее. Мальчишка хотел вытащить нашу драгоценность, которая явно ему не по силам, уж слишком тяжела. Она была накрыта темно-синим бархатом, а Прошка оберегал ее словно величайшую святыню или взведенную бомбу — тут уж как посмотреть.
— Оставь, — коротко бросил я. — Пусть лежит здесь.
Мальчик замер, растерянно хлопая ресницами, его руки инстинктивно сжались крепче.
— Но, Григорий Пантелеич… как же так…
— Делай, что велено, — прогудел Толстой, нервно дернув плечом. — Мастеру виднее.
Прошка, повинуясь, отошел.
— Слушай внимательно, — я наклонился к самому уху мальчишки, понизив голос до шепота. — Внутри сейчас пекло. Свечи, дыхание толпы, натопленные печи. Металл — штука капризная, имеет свойство расширяться. Стоит внести футляр сейчас, и механизм начнет «плыть», меняя геометрию. Все сработает раньше времени. Весь эффект пойдет псу под хвост. Машина должна «спать» в холоде. Её разбудит только тепло рук и только в ту секунду, когда на нас будут смотреть все.
Прошка понимающе хмыкнул, уважительно качая головой.
— Хитро, мастер, — буркнул Толстой, оглаживая эфес. — Ой как хитро. Враг думает, ты пуст, а у тебя пистоль за пазухой.
Швейцар распахнул тяжелые дубовые створки, и нас накрыло волной тепла с запахом дорогих французских духов. Едва мы шагнули в вестибюль, навстречу, шурша дорогими тканями, выплыла сама хозяйка — княгиня Волконская.
— Григорий Пантелеич! Граф! — в её радушном голосе звенело напряжение, а глаза лихорадочно блестели. — Вы всё-таки прибыли… Признаться, я уж грешным делом решила, что вы отступились. Весь зал только и говорит о вашем пари.
Бледность лица и то, как тонкие пальцы терзали кружевной платок, выдавали её состояние с головой. Для хозяйки салона сегодняшний вечер мог обернуться как триумфом, так и катастрофой.
— Отступить, княгиня? — я позволил себе снисходительную улыбку, склоняясь к её руке. — Разве я похож на человека, который бросает перчатку, чтобы потом прятаться за портьерой? Мы здесь. И мы готовы.
— Но… — её взгляд метнулся мне за спину, тщетно выискивая слугу с поклажей. — Где же ваше творение? Неужели вы пришли с пустыми руками?
— Оно ждет своего часа, сударыня. В холоде. Как хорошее шампанское, которое дурной тон перегревать перед подачей.
Княгиня удивленно вскинула брови, правда расспрашивать не стала, она увлекла нас вглубь анфилады.
Атмосфера в салоне Волконской разительно отличалась от чопорности дворцовых приемов. Здесь отсутствовала жесткая иерархия табели о рангах, где каждый сверчок приколот булавкой к своему шестку. В этих стенах царил дух вольнодумства — опасный, пьянящий, дразнящий. Воздух вибрировал от идей.
Скользя взглядом по лицам, я отмечал знакомые профили. Вот Жуковский, размахивая бокалом, что-то жарко доказывает Батюшкову. А чуть поодаль, сбившись в тесный кружок, стояла группа молодых офицеров — Пестель, Муравьев и еще кто-то. Будущие декабристы. Люди, которые через полтора десятка лет попытаются перевернуть Россию вверх дном и закончат свой путь в петле или на дне сибирских руд. Сейчас же передо мной стояла просто 'золотая молодежь. Глядя на их румяные, оживленные лица, я испытывал странное, жутковатое чувство человека, видящего призраков. Я знал их судьбы, их ненаписанные стихи и их финал. Они же, уверенные в собственном бессмертии, просто жили моментом, не подозревая, что история уже сплела для них веревки, как бы пафосно это не звучало.