— Григорий Пантелеич! — окликнул меня меланхоличный баритон.
Жуковский, отделившись от группы разгоряченных спорщиков, направился к нам. В руке он держал бокал с вином — кажется, чисто для вида, уровень жидкости не изменился. Лицо поэта светилось азартом дискуссии.
— Рад видеть вас в нашем скромном приюте муз, — он приветливо улыбнулся. — Вы выглядите… как полководец перед генеральным сражением. Слишком сосредоточенным для светской болтовни.
— Есть такое, Василий Андреевич, — усмехнулся я, чуть ослабив хватку на трости. — Сражение будет, но без пушек. Только ювелирное искусство и метафора.
Жуковский понимающе улыбнулся, будто оценил рифму.
— Метафора… Мы как раз ломали копья с Батюшковым. Константин утверждает, что истинное искусство рождается исключительно из надрыва, из душевной судороги. Что гармония — это скука смертная. А я пытаюсь доказать ему, что высшая форма искусства — это покой. Созерцание. Умение увидеть вечное в мгновенном. Как, по-вашему, мастер? Камень страдает, когда вы его граните?
— Камень не страдает, Василий Андреевич. Он сопротивляется. — Я помолчал, подбирая понятную для гуманитария аналогию. — Искусство — это упорядоченное насилие над хаосом. Мы берем грубую материю, ломаем её структуру и принуждаем принять новую форму. Здесь нет места сантиментам, только сопротивление материала и воля мастера. Но когда грань выведена идеально, свет перестает метаться в панике, начиная течь ровно, как вода по желобу. Вот это и есть ваша гармония.
Глаза поэта вспыхнули.
— «Насилие над хаосом»… Запишу, с вашего позволения.
Он действительно извлек из кармана крошечную записную книжку и быстро чиркнув пару строк. А ведь авторучки Кулибина неплохо расходятся. Я с ухмылкой разглядывал ручку в руках Жуковского.
— Знаете, я все возвращаюсь мыслями к нашему разговору на ярмарке. К вашим словам о «высвобождении сути». Я ведь тогда, под впечатлением, набросал элегию…
Он на секунду замялся, словно школяр, пойманный за курением.
— Прочтете? — тихо попросил я.
Жуковский огляделся по сторонам, убеждаясь, что лишние уши отсутствуют, и, понизив голос, продекламировал:
— В немой скале сокрыт огонь живой,
Как в сердце — страсть, не знающая слова.
Лишь мастер, тронув хладную основу,
Разбудит свет, плененный тишиной.
Он замолчал, выжидательно глядя на меня.
— Это… про мою работу? — внутри что-то дрогнуло. Не часто про старых технарей пишут стихи.
— Это про суть творчества. Неважно, чем мы пишем — гусиным пером или алмазным резцом. Мы все ищем этот скрытый огонь, пытаемся замкнуть цепь. — Он вздохнул, пряча книжку. — Однако сегодня, боюсь, вам предстоит столкнуться с пламенем иного рода. Князь Вяземский настроен решительно. Он видит в вас не просто соперника, а символ… как бы точнее выразиться… наступления железного века. Эпохи машин, которую он, как истинный романтик, презирает и, пожалуй, страшится.
— Страшится?
— Разумеется. Если механизм научится чувствовать, что останется на долю поэта? — Жуковский грустно улыбнулся уголками губ. — Впрочем, я верю в вас, мастер. Вы умеете удивлять. И если кто и способен подписать мирный договор между металлом и лирикой, то только вы.
Он крепко, по-дружески сжал мне плечо и тут же был увлечен обратно в пучину спора молодым офицером, отчаянно жестикулирующим свободной рукой. Я остался стоять, ощущая странную благодарность к этому человеку. Единственный в этом зале, кто смотрел на меня как на равного.
Наше присутствие наконец заметили. Волна шепота, пробежавшая по залу, напоминала шипение бикфордова шнура. Все помнили вызов, брошенный Вяземским. Все ждали взрыва. Толстой, работая корпусом как ледокол, проложил нам путь сквозь частокол фраков и мундиров. Заняв стратегическую высоту у колонны, граф скрестил руки на мощной груди, превратившись в монументального наблюдателя.
Я с учеником остановился в центре залы. Приветствия, натянутые улыбки — всё это слилось в белый шум. Мой взгляд сканировал пространство в поисках главной цели.
Долго искать не пришлось. Толпа расступилась, выпуская на авансцену протагониста.
Петр Андреевич Вяземский материализовался, словно эффектный фокус. Непростительно молод, блестящ и одет с той вызывающей небрежностью, на которую у портных уходят недели кропотливого труда. На губах князя, словно приклеенная, играла уже знакомая мне язвительная усмешка. Он не спешил сближаться, упиваясь вниманием зала.