Зал отреагировал странно. Не было ни ахов, ни вздохов — просто озадаченная тишина. Видимо, они ждали сложного автомата, сверкающего золотом, эмалью и рубинами, а увидели кусок породы.
Я прищурился, окидывая творение критическим взглядом ювелира, ищущего дефекты.
На синем бархате доминировала крупная друза раухтопаза — дымчатого кварца. Это была геологическая драма, срежиссированная природой и отшлифованная резцом. Темный, полупрозрачный монолит с «дикими», рваными краями напоминал скальный утес, вырванный тектоническим сдвигом из сердца Уральских гор. В глубине кристаллической решетки, словно застывший дым пожарищ, клубились тени, преломляя свет в спектр от густого кофейного до призрачно-серого.
Однако из этого сурового камня прорастала жизнь, превращая минерал в подобие античной лиры. Изящные, переплетенные ветви из матового, искусственно состаренного золота — фактурного, похожего на кору древнего терновника, — обвивали кварц, формируя изогнутые рога инструмента. Они росли прямо из породы, вгрызаясь в нее серебряными корнями, словно корневая система искала влагу в безжизненном кремнеземе.
Между этими золотыми ветвями, натянутые до предела прочности, дрожали в воздухе семь струн из тончайшей серебряной канители. Они ловили фотоны люстр, вспыхивая холодными искрами, как оголенные нервы. Это был полноценный акустический контур, готовый резонировать от малейшего колебания воздуха.
На золотых ветвях, словно присевшие отдохнуть на долю секунды, замерли бабочки. Их крылья казались пленкой мыльного пузыря. Без металлической подложки, удерживаемые золотым контуром, они пропускали свет насквозь, отбрасывая на бархат стола цветные тени — небесно-голубые, фиолетовые, изумрудные. Форма крыльев была такова, что, казалось, дунь на них — и насекомые вспорхнут, нарушая законы гравитации.
А внизу, у самого основания «скалы», прятались бутоны диких роз. Они выглядели налитыми соком. Лепестки плотно сомкнуты, храня тайну, но в самой их геометрии, в напряжении линий, чувствовалась энергия, готовая вырваться наружу.
Никаких циферблатов. Никаких пошлых заводных отверстий, торчащих из бока, как пуповина. Никаких рычагов. Объект выглядел как фрагмент волшебного леса, застывший во времени, или как 3D-модель природного хаоса, сплавленная с ювелирной точностью в единый организм.
Скосив глаза на каменные лица публики, я мысленно хмыкнул: «Зажрались, однако, баре».
Вяземский начал пристрастный осмотр. Он кружил вокруг столика, словно коршун, наклонялся, едва не касаясь носом граней раухтопаза, щурился, выискивая малейший подвох. Тщетно. Ни замочной скважины, ни заводной головки, ни намека на скрытый рычаг или кнопку. Инженерная «изнанка» отсутствовала как класс — перед ним был монолит.
— Внешне — безупречно, — сухо процедил он, выпрямляясь и стряхивая невидимую пылинку с манжета. — Работа ювелирная, не спорю. Но где же обещанная «жизнь», мастер? Это мертвый камень. Вы принесли нам изящное надгробие и называете его живым?
— Проведем испытания, — предложил я, отступая на шаг в тень. — Княгиня, прошу вас.
Мария, помедлив секунду, приблизилась к столику.
— Трогайте, — мягко, но властно скомандовал я. — Ищите механизм. Давите на рычаги, если вдруг они есть. Убедитесь, что я не спрятал там шестерни.
Княгиня осторожно коснулась прохладных золотых ветвей, провела пальцем по глянцевому боку закрытого бутона. Её ладонь скользнула по серебряным «корням», вживленным в породу, — тем самым тепловым мостам, над калибровкой которых мы с Прошкой не спали ночами.
— Здесь… пусто, — растерянно произнесла она, оборачиваясь к залу. — Просто камень и металл. Никаких секретов.
Вяземский торжествующе хмыкнул, уже набирая воздух для финальной реплики.
— Может в корнях спрятан рычаг, — перебил я его, не сводя глаз с рук хозяйки. — Они ведь выглядят как живые, верно?
Княгиня, повинуясь моему голосу — или инстинктивному желанию согреть безжизненную материю — плотно накрыла ладонями серебряные жилы у основания композиции.
Стало тихо, ни одного шепотка. Абсолютный вакуум звука. Все ждали моего фиаско. Вяземский уже снова приоткрыл рот, явно формулируя ядовитую эпитафию моей репутации.
Сбоку донесся скрежет — это Прошка сжал зубы так, что, казалось, сейчас хрустнут кости.
— Ну давай же… — едва слышный шепот, похожий на молитву. — Давай, родная…
Секунда. Две. Пять.
Эффекта ноль. Теплопроводность серебра высока, но массивный камень работал как мощный радиатор, поглощая и рассеивая драгоценные джоули энергии. Термодинамика — дама капризная, ее не поторопишь, но толпе этого не объяснить. Инертность системы играла против нас.