Он хитро прищурился:
— Моя ода будет записана на бумаге только с одним условием. Вы расскажете мне, черт побери, как вы это сделали! Без магии и чернокнижия!
Мои губы тронула усталая улыбка. Угар последних недель, бессонные ночи над чертежами, страх провала — всё это начало испаряться.
Оглядывая зал, полный блестящих глаз и улыбок, я поймал себя на неожиданной мысли. Сегодня я стал своим в этом закрытом молодом клубе гениев, доказав местной элите простую истину: ювелирная мысль может быть столь же возвышенной, как и самое высокое искусство. И иногда, чтобы заставить камень петь, нужно просто включить воображение.
Глава 22
Люди, привыкшие носить маски безразличия как часть гардероба, сейчас напоминали детей, впервые увидевших фейерверк.
Опираясь на трость, я ждал, пока сердечная мышца, работавшая последние минуты на предельных оборотах, сбавит темп. Адреналиновый шторм отступал, оставляя в крови приятную легкость.
Ко мне тянулись руки — пожать, поздравить, хотя бы коснуться рукава «чернокнижника». Раздавая улыбки и поклоны на автомате, я продолжал сканировать пространство. Внутренний радар отсеивал лишний шум, настраиваясь на единственную значимую цель.
Князь Петр Вяземский.
Стоя в кольце почитателей, поэт сверлил меня взглядом. На лицо он уже успел нацепить маску светской невозмутимости, но для ювелира, привыкшего искать микротрещины в алмазах под десятикратным увеличением, фасад выглядел ненадежным. Никакой радости побежденного, признающего мастерство. В глубине зрачков плескалась мутная взвесь досады.
— Мастер, — произнес он, находясь рядом. — Еще раз поздравляю. Вы заставили булыжник ожить. Признаю, обвинения в создании мертвых кукол были поспешны.
— Благодарю, — легкий наклон головы. — Ваша критика сработала. Без брошенного вызова этот камень так и остался бы холодным куском породы.
Вяземский подошел ближе, склоняясь над затихшей «Лирой». Пальцы в белой перчатке порхали над золотыми ветвями, не касаясь металла, словно опасаясь ожога.
— И всё же… — протянул он, добавляя в голос кислоты. — Надолго ли хватит магии? Пружины устают, металл окисляется. Живой цветок увядает красиво, механический — ломается уродливо и со скрежетом. Не боитесь, что однажды ваша «душа» просто заржавеет? Ведь там все же есть механизм…
Удар был рассчитан верно. Поэт пытался свести чудо к банальному сопромату, напомнить о тленности «железяки».
— Ничто не вечно под луной, сударь, — парировал я, сохраняя спокойствие удава. — Мрамор крошится, чернила выцветают, рукописи горят. Но пока есть тепло человеческих рук, этот камень будет отвечать.
Взгляд Вяземского метнулся к моему лицу. Ирония исчезла. На его лице появилось что-то очень похожее на профессиональную ревность.
— Вы опасный человек, мастер Саламандра, — произнес он тихо, для одного зрителя. — Вы вторглись на территорию, где вам не место.
— Неужели? — брови поползли вверх. — Я полагал, у искусства нет границ.
— У искусства — да. Но вы… вы украли у нас, поэтов, монополию на чудо. — Горькая усмешка искривила его губы. — Мы тратим годы, шлифуя рифмы, чтобы заставить сердце дрогнуть. Вы приходите с резцом и добиваетесь того же эффекта за пять минут. Это… жульничество.
Вот оно. Корень проблемы. Я взломал кастовую систему. Технарь, ремесленник доказал, что эмоцию можно спроектировать, рассчитать и собрать, как часовой механизм. Для адепта «божественного озарения» это было святотатством. Десакрализация творчества в чистом виде.
— Берегитесь, Григорий, — добавил он, отступая и возвращаясь к громкому, светскому тону. — Боги ревнивы. Они не любят, когда смертные лезут в их цех по производству душ.
— Приму к сведению.
Вяземский растворился в толпе. Раунд остался за мной, но война явно перешла в новую фазу. Из выскочки я превратился в идеологического врага. Жаль. Я думал мы разошлись бортами на нейтральных позициях.
Времени на рефлексию не дали. Кто-то из гостей распахнул балконную дверь, впуская в душный зал струю морозного воздуха. Температура у столика с «Лирой» резко скакнула вниз. Термочувствительный сплав лепестков среагировал мгновенно: бутон, только что раскрытый от тепла ладоней, дрогнул и начал медленно, с жалобным мелодичным вздохом сворачиваться, прячась от холода.
— Ах! — пронеслось по рядам. — Она чувствует! Ей холодно!
Эффект оказался ошеломительным. Случайность вдохнула в металл настоящую жизнь. Вокруг столика сгущалось пространство. Гости, осмелев, подходили вплотную, и в каждом жадном взгляде читался вопрос: «Что дальше?»