— Варвара… — я повернулся к ней. — Вы понимаете, что натворили?
— Я просто слушала вас, Григорий Пантелеич, — ответила она. — Мастерской на Невском вам стало тесно. Я видела.
В голове закружилась громадье планов. Оборудование. Стены есть, но нужно железо.
— Сюда нужно перевезти половину того, что у нас есть. И докупить… — я начал мерить шагами дорожку, разгоняя мысль. — Реторты. Тугоплавкое стекло. Тигли. Станок токарный, английский, прецизионный! Линзы. Реактивы — кислоты, щелочи, соли. Печь муфельная, с точной регулировкой температуры!
Пальцы загибались один за другим. Я диктовал, не останавливаясь. Нужно успокоится. Унять эйфорию. Варвара, достав блокнот, строчила карандашом, едва успевая за полетом моей фантазии.
Я прикинул смету. Английский станок, богемское стекло, платина… Итоговая сумма выходила чудовищная.
Взгляд уперся в Варвару.
— Варвара Павловна, — голос предательски дрогнул. — Вычеркивайте.
— Что именно?
— Половину. Нет, две трети. Оставим только критический минимум. Станок подождет. Стекло поищем отечественное. Платину — к черту. Мы не потянем. Я размечтался. Казна «Саламандры» не бездонная, стройка наверняка и так высосала все соки…
Плечи опустились.
Варвара молчала. Я ждал согласия, но услышал тихий смешок.
— Григорий Пантелеич, — она покачала головой. — Вы видите сквозь камень, но абсолютно слепы, когда дело касается собственного кошелька.
— В каком смысле? — нахмурился я.
— Если бы вы внимательнее слушали мои отчеты, то не думали о затягивании поясов.
Она открыла блокнот, но не на чистой странице, а там, где ровными рядами стояли цифры.
— Ювелирный дом приносит доход. Тысяч двадцать пять в год. Деньги солидные, но станок на них не купишь.
Театральная пауза. Она спрятала улыбку.
— Но вы забыли о том, что считаете мелочью. О перьях. О ваших «самопишущих ручках». Кулибин наладил выпуск, мы продаем их тысячами. Вся Империя пишет ими, и еще пошли поставки в Пруссию.
Варвара озвучила цифру роялти, и я поперхнулся воздухом.
— Шестьдесят пять тысяч рублей. За полгода. Чистая прибыль.
Шестьдесят пять тысяч. Бюджет небольшого уездного города.
— Плюс, — она безжалостно добивала мою «экономию», — недавний пакет из Казначейства. Аванс за несгораемые шкафы. Сейфы, Григорий Пантелеич, нынче в моде, каждое министерство и каждый чиновник жаждет обзавестись стальным ящиком.
Блокнот захлопнулся с победным стуком.
— Итого, за вычетом расходов на стройку, более ста тысяч рублей свободных средств.
Сто тысяч. По меркам 1809 года я был не просто богат. Я был неприлично, вызывающе богат. Я мог купить этот станок. Я мог купить завод целиком, вместе с рабочими и землей.
— Так что, — Варвара перелистнула на чистую страницу, — диктуйте дальше, Григорий Пантелеич. Не стесняйтесь. Вы можете себе это позволить.
Я посмотрел на нее новыми глазами.
— Варвара… — выдохнул я. — Вы чудо.
— Я просто умею считать, — улыбнулась она. — Диктуйте.
И я начал диктовать. Теперь уже без ограничений.
Через полчаса эхо шагов мерило пустоту лаборатории. Я вошел в раж, нарезая круги по каменному полу, пока мысли обретали форму списка.
— … тигли — графитовые, — диктовал я, загибая пальцы. — Станок токарный. Нужен англичанин, прецизионный, с винторезной подачей. Генри Модсли таких делает, кажется. Оптика… линзы. Много, разной кривизны и чистоты. Шлифовальные круги — алмаз и корунд.
Варвара писала быстро, пристроив блокнот на выступе стены. Карандаш шуршал, фиксируя аппетиты.
— Реактивы! — я замер в центре зала. — Нужна серьезная химия, не аптекарские притирки. Царская водка бочками, купоросное масло, поташ, селитры всех мастей. Соли. И ртуть. Чистая ртуть для вакуумных насосов и манометров.
Короткий вдох — и новый виток требований:
— Верстаки. Мореный дуб, никакой сосны. Тиски слесарные, каленые — чтобы губки держали мертвой хваткой. Наковальня пудов на пять, звонкая, как пасхальный колокол. И печь! Муфельная, с точной регулировкой поддува.
Варвара кивала, не отрываясь от бумаги. Ни удивления, ни лишних вопросов — для нее этот список звучал обыденно. Да она и половину не поняла, но уточнит уже у мастеров или поставщиков.
Взгляд уперся в исписанный листок, а в мозгу вместо радужных перспектив закрутился счетчик. Два года выживания в девятнадцатом веке выжгли привычку экономить на подкорке.