У меня нет титула. Зато в моем распоряжении есть технологии. Знания, которые котируются на рынке выше дворянских грамот. Я могу предложить ему товар, аналогов которому нет ни в одном арсенале Европы. Преимущество. Абсолютное оружие.
Или… я могу сыграть на его главном активе. На Франции.
За окном кабинета сгущалась предрассветная мгла, в то время как на столе, захлебываясь в лужице воска, догорала свеча. Тени на стенах вытянулись, напоминая скрещенные пики, а маятник настенных часов с безжалостной методичностью рубил оставшееся время на секунды. До рокового рассвета оставалось не более трех часов.
В голове рождалась мысль, которая могла помочь разобраться в ситуации. У меня мало данных. Нужно все правильно расположить по полочкам.
Толстого уже не затормозить. Граф вошел в тот боевой транс, когда отключается высшая нервная деятельность, уступая место рефлексам убийцы. Воронцов же, скованный понятиями чести, будет следить за соблюдением параграфов дуэльного кодекса, а не за сохранением жизней. Уравнение сводилось к единственной переменной — к Чернышёву.
Кто он на самом деле, этот лощеный ротмистр?
Фамилия громкая, часто мелькавшая в университетских учебниках. Военный министр при Николае I? Кажется, так. Однако это далекое будущее. А сейчас?
«Любимец Наполеона». Странная характеристика. Корсиканец терпеть не мог фаворитов, зато прагматично ценил полезные инструменты. Следовательно, Чернышёв для него — функциональная единица. Либо же император Франции лишь считает его таковым, угодив в расставленные сети.
Бездействие смерти подобно. Но какова стратегия?
Чернышёв — далеко не идиот. Он циничный профессионал, умеющий просчитывать ходы наперед. Нужна ли ему эта дуэль? Едва ли.
При этом он карьерист до мозга костей. Ему нужны слава, влияние, триумфальное возвращение в Париж. Бесславная смерть на Черной речке в бизнес-план восходящей звезды дипломатии явно не вписана.
Следовательно, он тоже лихорадочно ищет выход. Лазейку, позволяющую не нажимать на курок, сохранив при этом лицо.
Я снова вернулся к той же мысли. Чернышева нужно чем-то «купить».
Какой аргумент я могу выложить на стол? Извинения? Он их отвергнет, восприняв как проявление трусости. Угрозы? Глупо и неэффективно. Подкуп? Он богат, да и честь за деньги не продают так явно.
Требуется актив, способный перевесить его гордыню. Нечто более ценное, чем секундное удовлетворение от убийства Толстого.
Чернышёв — разведчик. Ему жизненно необходимо видеть дальше других. Ему нужно технологическое преимущество.
Кроме того, ему нужно вернуться в Париж победителем. С уникальным даром для Жозефины, который заткнет рты всем столичным злопыхателям.
В сознании начал кристаллизоваться наглый план, граничащий с безумием. Я не в силах остановить дуэль силой оружия. Однако я могу предложить сделку, от которой невозможно отказаться. Я вновь и вновь обдумывал эту мысль. Мозг просто устал от этого дня.
Перегруженная нервная система просто вырубила сознание, как аварийный рубильник. Возвращение в реальность вышло резким: стоило разлепить веки, как в кресле напротив обнаружился Воронцов. За эту ночь он будто постарел. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а пальцы бездумно крутили давно погасшую трубку. Он только что вернулся с переговоров.
— Ну? — я с трудом подавил зевок, растирая лицо ладонями. — Условия согласованы?
— Согласованы, — голос Алексея звучал уныло. — Дистанция — десять шагов. Стрельба до решительного исхода. Подобные условия, Гриша, превращают поединок чести в банальный, хладнокровный расстрел.
Опустившись на стул напротив, я впился взглядом в друга.
— Как держится Чернышёв?
— Безупречно. Холоден, вежлив, даже отпускал остроты. — Воронцов скривился, словно от зубной боли. — Однако, пока я добирался сюда, успел перекинуться парой слов со старым знакомым из Коллегии иностранных дел.
Подавшись вперед через стол, он понизил голос до заговорщического шепота:
— Ротмистр — фигура сложная. Это личный курьер между Александром и Наполеоном. И возит он не только официальные депеши. Ходят упорные слухи о поручениях… весьма деликатного свойства. Его связи в Париже заставляют нашего посла зеленеть от зависти.
Мозаика сложилась окончательно. Чернышёв — несущая конструкция в здании нашей внешней политики.
— Выходит, его гибель… — начал я.
— … обернется катастрофой, — перебил Воронцов. — Мы потеряем человека, знающего изнанку французского двора. Сперанский мне голову оторвет, и будет прав. Однако мои руки связаны. Кодекс чести, будь он трижды проклят, не оставляет лазеек.