Я видел, как он примеряет эту роль, словно новый мундир. Сидело идеально.
— Петербург погудит и забудет, — продолжал я, забивая последние гвозди в эту конструкцию. — Зато Париж… О, Александр Иванович, там такие перформансы ценят на вес золота. Слух дойдет до Жозефины, до самого Бонапарта. «Русский офицер рисковал жизнью ради чести французского двора, но пощадил невежду». Это откроет двери, запертые для официальных послов. Вы станете героем салонов, своим человеком, понимающим их ценности глубже, чем они сами.
Чернышёв резко поднялся. Зашуршав халатом, он прошелся по кабинету и остановился у темного окна, вглядываясь в свое отражение.
— Это… — он запнулся, подбирая слово. — Это цинично, мастер. Превратить поединок чести в фарс. В спектакль.
— Это политика, — отрезал я. — Уж не мне это вам объяснять. И единственный способ выйти из истории не в гробу и не в кандалах, а на белом коне.
Он резко развернулся на каблуках:
— А Толстой? Вы думаете, этот медведь согласится подыгрывать в вашей пьесе? Если я выстрелю в воздух, он просто прицелится тщательнее и отправит меня к праотцам. Для него это дело принципа.
Вот он, критический узел схемы. Главное возражение.
— Толстой — человек чести, — ложь вылетела легко, как выдох. — Своеобразной, дикой, но чести. Он не станет стрелять в противника, дарующего жизнь. Это против кодекса. Это будет уже не дуэль, а казнь. Он взбесится, да. Будет рвать и метать. Но не убьет. Уж я позабочусь, чтобы он не выстрелил, если смогу договориться с вами.
— Вы в этом уверены? — Взгляд Чернышёва буравил меня насквозь. — Готовы поставить свою голову на то, что он не выстрелит?
— Я ставлю больше. И репутацию, и, если угодно, собственную жизнь. Ведь если он вас убьет, мне в этом городе тоже не жить — обвинят в подстрекательстве и соучастии. Мы в одной лодке, Александр Иванович.
Чернышёв хмыкнул и вернулся к столу. Взял пистолет, взвесил на ладони, словно проверяя баланс.
— Хорошо, — наконец произнес он. — В вашем плане есть… изящество. Французский шик. Я сделаю это. Покажу этому солдафону, что такое настоящий стиль.
Он посмотрел на меня уже как сообщник на сообщника.
— Но если он выкинет фортель… Если я увижу, что он целится всерьез… У меня тоже твердая рука, мастер.
— Договорились. — Я коротко кивнул, фиксируя сделку и сдерживая победный вопль.
— И еще, — он прищурился, сканируя меня внимательным взглядом. — Откуда вы знаете все это? Про мои амбиции? Про Париж, про дипломатию? Вы ведь не ювелир, верно? Кто вы?
Чернышев смотрел на меня строго, но отвечать я не собирался.
— Я просто мастер, который умеет работать с материалом, — ушел я от ответа, коснувшись набалдашника своей трости. — И с людьми.
Внизу грохнула входная дверь, и этот звук заставил нас вздрогнуть. Следом по лестнице послышались властные шаги, не чета мягкой поступи лакеев. Так ходят только те, кто привык открывать любые двери ногой.
Рука Чернышёва дернулась к пистолету, но рефлекс угас так же быстро, как и возник. В проеме, игнорируя и стук, и приличия, возникла фигура в дорожном плаще, по подолу которого расплывались пятна свежей грязи.
Сперанский.
Лицо серое от бессонницы, но глаза горят. Он ворвался в пространство кабинета, мгновенно заполнив его собой.
Чернышёв подскочил, опрокинув стул. Гвардейская выправка сработала быстрее разума.
— Ваше превосходительство! — выдохнул он. — Не ждал…
Пистолеты удостоились лишь скользящего, равнодушного взгляда. Цепкие глаза Сперанского прошлись по мне, задержались на разложенных схемах и вновь впились в ротмистра. Я тоже встал.
— Вижу, у вас гости, Александр Иванович? — Недовольно буркнул он. — Мастер Григорий? Любопытно. Не знал, что вы настолько сблизились на почве… изящных искусств.
Воздух в комнате наэлектризовался. Чернышёв метнул в мою сторону подозрительный взгляд. Но в следующую секунду плечи ротмистра расправились.
— Мы обсуждали… нюансы французского этикета, Михаил Михайлович, — произнес он, в уголках его губ заиграла дерзкая усмешка. — Мастер любезно просветил меня, что в Париже нынче в моде не столько стрельба, сколько… красивые жесты. И что защита чести дамы порой ценится выше простреленного черепа.
Сперанский сузил глаза. Медленно, палец за пальцем, стягивая перчатки, он не сводил глаз с хозяина дома.
— Вот как? — Бровь поползла вверх. — И вы нашли этот довод… убедительным?
— Весьма. Мы пришли к консенсусу: завтрашнее утро на Черной речке должно стать премьерой. Спектаклем, о котором будут шептаться в кулуарах Тюильри.