Взгляд статс-секретаря переместился на меня. Впервые я видел в этих глазах искреннее изумление.
— Сами додумались? — тихо спросил он. — Или подсказал кто?
— Интуиция, ваше превосходительство, — ответил я, не до конца понимая сложившуюся ситуацию.
Хмыкнув, Сперанский прошел к креслу и рухнул в него, вытянув ноги. Вся его поза транслировала глубокое раздражение архитектора, чей чертеж едва не испортили строители-дилетанты.
— Значит, интуиция… Что ж, Александр Иванович, признаю: вы меня удивили. Я мчался сюда вправлять вам мозги, а оказалось, за меня это уже сделал ювелир.
Он прожег Чернышёва тяжелым взглядом:
— Вы хоть понимаете, что натворили, ротмистр?
Улыбка сползла с лица офицера, сменившись бледностью.
— Я… я лишь защищал честь…
— Честь! — фыркнул Сперанский, недовольно. — Вы едва не пустили под откос процесс, который мы готовили полгода!
Мы с Чернышёвым переглянулись. Я кажется так и не понял что происходит.
Потирая виски, Сперанский заговорил тише:
— Нам нужен был повод, Александр Иванович. Громкий, скандальный предлог, чтобы вы отправились в Париж не скучным курьером, а героем-романтиком. Мучеником, пострадавшим за свои симпатии к Франции. Мы срежиссировали это. Я подобрал вам идеального оппонента — поручика Загряжского. Надежного, спокойного малого. Дуэль сегодня, пустяковый повод, выстрелы в воздух, шампанское — и вы уезжаете героем.
Я раскрыл рот недоуменно слушая Сперанского.
— А вы… вы умудрились сцепиться с Толстым! С «Американцем»! С сумасшедшим, у которого отсутствует инстинкт самосохранения!
Чернышёв опустил голову. И я начал понимать всю подоплеку. Чернышев угодил в капкан, который сам же и взвел, приняв случайность за перст судьбы. Коленкур стал отличным зрителем. Брошенная фраза, ссора — всё сошлось, только вместо безопасного Загряжского судьба подсунула ему машину для убийства.
— Но… — Сперанский вздохнул, и гнев улетучился так же внезапно, как налетел. — Должен признать: вышло даже лучше. Загряжский — это водевиль. Толстой — это высокая драма. Если выживете после дуэли с ним… да еще и защищая имя Жозефины… В Париже вам будут целовать следы. В такую постановку никто не поверит — слишком велик риск.
Он перевел взгляд на меня.
— А вы, мастер… Вы влезли не в свое дело. Но раз уж вы здесь и оказались таким… прозорливым…
Подавшись вперед, Сперанский понизил голос:
— Дуэль состоится. Отмена вызовет подозрения. Чернышёв сыграет свою роль — благородного рыцаря. Но остается Толстой. — Его взгляд стал тяжелым. — Граф не в курсе сценария. Я не буду ему приказывать, он итак выполняет мой последний приказ, — тут он многозначительно посмотрел на меня, — максимально добросовестно, даже слишком. Для него этот спектакль будет хорошей встряской. И он прикончит Александра Ивановича, если вы не вмешаетесь. Вы, мастер, заварили эту кашу, втянув его в тонкую дипломатическую игру. Вам ее и расхлебывать. Да, вы сделали это невзначай, но это уже не имеет значения. Расхлебывайте.
— Каким образом?
— Методы меня не волнуют, — отрезал статс-секретарь. — Лгите, угрожайте, умоляйте. Сделайте так, чтобы завтра утром палец графа нажал на спуск, но пуля ушла куда угодно, кроме тела ротмистра.
Он резко встал, натягивая перчатки.
— У вас мало времени, Григорий Пантелеевич. Если Чернышёв погибнет — счет я предъявлю вам.
Кивнув ротмистру, Сперанский вышел. Вот так, сам того не ведая, я прикоснулся к государственной тайне.
Мы остались вдвоем. Чернышёв обессиленно осел в кресло, промокая лоб рукавом халата.
— Ну что, мастер? — прохрипел он. — Мы оба набедокурили. Но теперь мы повязаны одной веревкой.
Ответа не требовалось. Мои мысли уже переключились на следующую проблему. На «Американца».
— Я сделаю это.
Развернувшись, я зашагал к двери. Внизу ждал Воронцов. И мне предстояло подобрать слова, чтобы объяснить ему, почему мы должны солгать нашему другу.
Воронцов подскочил и направился ко мне. Он видел Сперанского, поэтому гадал как теперь сложились переговоры с учетом этого фактора. Покрытые инеем лошади нетерпеливо выбивали копытами дробь по мерзлой мостовой, выдыхая густые облака пара. Воронцов, зарывшись носом в воротник шубы, уселся в карету.
— Ну? — Голос хрипел.
Рухнув на сиденье, я спрятал руки в рукава. Адреналин, державший меня в кабинете ротмистра, отступил, меня накрывала волна отката.
— Договорились.