Воронцов уставился на меня, словно я заговорил на китайском.
— Договорились? С Чернышёвым? Гриша, у тебя горячка. Этот павлин скорее пустит себе пулю в лоб, чем пойдет на мировую с «лавочником». А там еще и Сперанский в эту историю влез, верно?
— Это не мировая, — я качнул головой. — Это сделка. Дуэль состоится. Но кровь не прольется. Он выстрелит в воздух.
Алексей присвистнул, выпуская облачко пара.
— Как ты его сломал? Шантаж?
— Политика, Леша. Как я и предполагал, достаточно объяснить ему последствия, который он и сам понимал. Ему просто нужен был посредник, который не уронит его чести и сможет закрыть проблему. Я просто разложил пасьянс: мертвый Толстой ему невыгоден, а живой, но униженный великодушием — трамплин для карьеры в Париже. Ты не смог его убедить, потому что он еще не осознавал масштаба проблемы. Ну и Сперанский вовремя заглянул на огонек.
— А он что?
— Он знал. Он все знал с самого начала и благословил этот цирк. Так что теперь у нас новая проблема, похуже прежней. Чернышёв свою роль сыграет. А вот Федор…
Лицо Алексея потемнело.
— Федор у себя на Фонтанке. Я заезжал к нему перед тем, как ждать тебя. Там все скверно, Гриша. Вместо пьяного угара и битья посуды — тишина. Сидит, пистолеты чистит. Молчит. Хуже не придумаешь. Он настроился убивать.
— На Фонтанку, — скомандовал я кучеру.
В квартире графа Толстого царил неестественный, пугающий порядок. Все лишнее убрано, поверхности чисты. На столе — пара дуэльных пистолетов, пороховница и горсть пуль. Алтарь войны.
Хозяин квартиры сидел к нам спиной — в одной рубахе, игнорируя могильный холод, ползущий от окон. Скрип двери не заставил его даже шелохнуться.
— Я же сказал, Алексей, попы не нужны. — Голос звучал механически. — Я готов.
— Это не поп, Федор. — Воронцов шагнул через порог. — Это Григорий.
Голова графа поворачивалась медленно. Осунувшееся лицо, ввалившиеся глаза — передо мной был человек, уже шагнувший за черту. Реально берсеркер.
— Зачем ты здесь? — Безэмоционально спросил он. — Хочешь посмотреть на убийства?
— Я был у Чернышёва.
Толстой сжал губы в тонкую линию. В тусклых глазах вспыхнул недобрый огонек.
— Ходил унижаться? Просил за меня?
— Ходил ставить условия.
Пройдя к столу, я сел напротив. Толстой следил за каждым моим движением.
— Слушай внимательно, Федор. Чернышёв признал ошибку. Погорячился, сболтнул лишнего, рисуясь перед французом.
— И что? — Граф криво, зло усмехнулся. — Пришлет извинения с лакеем на надушенной бумаге?
— Нет. Мундир не позволяет извиняться. Но стрелять в тебя он не хочет. Он обещал: пуля уйдет мимо.
— Мимо? — Густые брови сошлись на переносице. — Струсил?
— Решил не брать грех на душу. Убивать человека из-за спора о вкусах — это не дуэль, Федор. И он это понимает.
Подавшись вперед, я взглянул в его глаза, усиливая контакт.
— А теперь подумай. Завтра утром ты у барьера. Он поднимает ствол к небу. Стоит перед тобой, открытый, по сути безоружный. И ты… ты хладнокровно всаживаешь пулю ему в сердце?
Желваки на скулах Толстого заходили ходуном.
— Ты бретер. Ты убивал людей десятками. Но ты убивал тех, кто дрался. Кто жаждал твоей крови. А застрелить человека, который дарит тебе жизнь… как это называется? Это по чести?
Удар пришелся в самое уязвимое место его искореженного кодекса.
— Ты хочешь, чтобы я тоже палил по воробьям? — прорычал он, в голосе прорезалась ярость. — Чтобы мы разошлись, как два балаганных шута? После того, как он смешал меня с грязью?
— Я хочу, чтобы ты не марал руки, — отрезал я. — Пусть живет. Пусть знает, что ты мог его убить, но пощадил. Презрение, Федор, ранит больнее свинца. Швырни ему жизнь как подачку.
Толстой вскочил, с грохотом опрокинув стул. Он заметался по комнате, сшибая углы. Его натура требовала разрядки, крови, действия.
— А если он соврал? — Граф навис надо мной. — Если он выстрелит мне лоб? Я буду стоять истуканом и ждать, пока он меня прикончит?
— Он не выстрелит. Я даю слово. Сперанский — свидетель и гарант.
При упоминании фамилии статс-секретаря Толстой дернулся.
— Ах, вот оно что… Политика. Вас всех повязали одной цепью.
Он смотрел на меня с ненавистью. Но я разглядел то, что в его взгляде уже не было того монолитного желания убивать. Фундамент его уверенности дал трещину.
— Хорошо, — выдохнул он наконец, и плечи его опустились. — Будь по-твоему, мастер. Если пуля уйдет в молоко… Если я увижу, что он не целится… Я его не трону. Но если ствол хоть на вершок качнется в мою сторону…