— Я понял. Спасибо, Федор.
— Уходи. — Он отвернулся к окну, пряча лицо. — Поверить не могу, мастеровой учит правилам чести.
— Там не все так гладко, — добавил Воронцов.
— Идите уж, — махнул рукой Толстой.
Мы вышли на лестницу. Воронцов привалился к стене, отирая со лба крупную испарину.
— Ты безумец, Гриша. Ты понимаешь, что он сейчас чувствует? Ты отобрал у него победу.
— Я подарил ему жизнь, — ответил я, начиная спуск. — И не только ему.
Город встречал нас морозным рассветом. Эта ночь изменила расклад сил. По крайней мере, я на это надеюсь. Осталось дождаться итогов дуэли.
Глава 7
Петербургское утро было привычно хмурым под стать настроению. От сырости, ползущей с Невы, ныли суставы, и даже растопленные печи казались жалкой декорацией, не способной отогнать могильный холод. Запершись в кабинете, я гипнотизировал маятник часов. Время превратилось в вязкую смазку, заклинившую шестеренки мироздания. Восемь ударов. Девять.
Пока я машинально протирал бархоткой серебряную голову саламандры на набалдашнике трости, на окраине решалась судьба моей здешней «легенды». Ставки были высоки: либо я сохраню статус респектабельного мастера, либо, в случае трагического исхода, растеряю весь полученный авторитет перед Сперанским.
Внизу послышался шум открывающейся входной двери, заставив меня вздрогнуть. Следом по лестнице зазвучали шаги, будто кто-то волок наверх мешок с сырым песком.
Когда створки кабинета распахнулись, на пороге возник Федор Толстой. Измятый мундир покрывала корка подсохшей грязи, лицо приобрело землистый оттенок, а под глазами залегли глубокие тени. Амбре, ворвавшееся в комнату вместе с графом, представляло собой убойный купаж сгоревшего пороха и вчерашнего перегара — видимо, «Американец» успел принять допинг для успокоения, или же заливал стресс уже по факту.
Швырнув треуголку на диван, он прошел к столу и налил себе воды из графина. Стекло жалобно звякнуло о зубы, вода выплеснулась на сукно скатерти.
— Ну? — не выдержал я.
Осушив стакан залпом, Толстой с грохотом опустил его на столешницу и повернулся. В его взгляде была какая-то вымороженная пустота.
— Дышит твой француз, — прохрипел он, словно горло ему драли кошки. — И я дышу.
Воздух, застрявший в легких, наконец-то нашел выход. Невидимый пресс, плющивший грудную клетку последние несколько часов, ослабили хватку.
— Подробности?
Ввалившись в кресло и вытянув грязные сапоги, граф с силой потер лицо ладонями, будто пытаясь стереть налипшую паутину.
— Паскудно все, — буркнул он. — Туман такой, хоть ножом режь, холодина собачья… Секунданты с постными физиономиями гробовщиков, шаги отмеряют. Десять шагов. Убойная дистанция, на такой даже слепой не промахнется.
Он уставился в одну точку, заново прокручивая в голове события утра.
— А Чернышёв… сукин сын, стоит отдать ему должное. Держался как на плацу перед императором. Я, грешным делом, думал: сейчас вскинет ствол и влепит мне свинца промеж глаз. Плевать ему на твои дипломатические увертюры.
— Он выстрелил?
— Выстрелил, — кривая усмешка исказила губы Толстого. — Первым. Жребий, каналья, ему выпал.
Внутри меня что-то ухнуло вниз. Холодная испарина выступила на спине. Толстой сказал, что дышит Чернышев, но это не значит, что он не ранен смертельно.
— Поднимает пистолет. Вижу — черное жерло смотрит мне прямо в душу. Секунда… другая… Вечность прошла. А потом — бах!
Граф нервно дернул щекой, отгоняя фантомный звук выстрела.
— Пуля прошла… вот так, — он показал пальцами крошечный зазор, едва ли в вершок над макушкой. — Ветку с сосны срезала, как бритвой. Та шлепнулась рядом. Красиво, стервец, сработал. Театрально. Стоит, дымит стволом и смотрит на меня… со снисхождением. Мол, пользуйся, убогий, моей милостью.
— А ты?
Пальцы Толстого впились в подлокотники.
— А я… я стоял там, как оплеванный. Он подарил мне жизнь. Понимаешь, Гриша? Этот надушенный пижон швырнул мне жизнь, как кость собаке! И я обязан был…
Вскочив, он принялся мерить шагами кабинет, задевая стулья.
— Я поднял пистолет. Взял его лоб на мушку. Видел бы ты, как он изменился в лице… Побелел, как полотно, но с места — ни на дюйм. Ждал. Верил, что я выстрелю. И я хотел, видит Бог, как я хотел нажать! Указательный палец сам собой дергался, с крючком играл.
— Однако выстрела не последовало… Так?
— Не последовало, — он разозлился. — Твои проклятые слова в голове всплыли. Про честь. Про то, что стрелять в безоружного, который уже разрядил пистолет в воздух — это удел трусов… Тьфу. Опустил ствол и вогнал пулю в сугроб. У самых его лакированных штиблет. Грязью и снегом его обдало знатно. Хоть какое-то моральное удовлетворение.