Водрузив ношу на стол, он посмотрел на меня взглядом загнанной в угол крысы, в котором ненависть мешалась с животным ужасом.
— И не дай Бог… — прошептал он. — Если вы его испортите…
— Открывайте, — оборвал я его стенания.
Щелчок замка.
Откинув крышку, я склонился над бархатом, ожидая увидеть утреннюю картину, но реальность оказалась куда хуже. День тряски по петербургской брусчатке и температурные качели сделали свое черное дело. По линии склейки — там, где благородный сапфир стыковался с дешевой подложкой, — змеилась едва заметная глазу, но очевидная для профессионала трещина. Конструктивная целостность была нарушена. Камень «поплыл», начав необратимый процесс распада прямо в коробке.
Казначей тоже это заметил. Охнув, он схватился за сердце, словно получил удар.
— Что это? — взвизгнул он, тыча пальцем в ларец. — Утром этого не было!
— Вы его растрясли, — сухо констатировал я. — Деградировавший клей не выдержал вибрации. Физика, отче, бессердечная наука.
— Это вы! — брызгая слюной, заорал он. — Вы не взяли его и потому пришлось таскать его туда-сюда! Подписывайте немедленно!
Дрожащая рука казначея сунула мне под нос документы. Взгляд прикипел к трещине. Поставив подпись, я де-юре и де-факто принимаю на баланс труп. Мне придется заниматься некромантией: реанимировать рассыпающуюся стекляшку, маскировать агонию материала и молиться всем богам, чтобы этот «шедевр» не дезинтегрировался прямо в монарших руках. Провал гарантировал каторгу и крах бренда, который я выстраивал с таким трудом.
Однако отказ… Сперанский выразился предельно ясно: дипломатический иммунитет снят. Меня обвинят в саботаже, в оскорблении чувств верующих, и, весьма вероятно, повесят на меня эту самую трещину. Слово перепуганного клирика против слова зарвавшегося мастерового.
Камень, даже умирая, оставался по-своему прекрасен. И он бросал вызов. Самый страшный, самый технически сложный вызов в моей карьере ювелира двух столетий.
— Подписывай! — прошипел казначей, видя мои колебания.
Я взвесил авторучку в руке. Тяжелое, налитое свинцом ответственности.
У меня было два пути, и оба вели по краю пропасти. Один — к опале, другой — к безумному технологическому риску.
Встретившись глазами с казначеем, я увидел что этот человек боялся больше моего.
Принять бой? Или захлопнуть крышку, вышвырнуть его вон и будь что будет?
Рука замерла.
Глава 8
Росчерк ручки получился размашистым, агрессивным, словно я расписывался на артиллерийском снаряде. Едва чернила коснулись бумаги, казначей выхватил лист с ловкостью ярмарочного карманника, уже празднующего удачу. Буркнув нечто невразумительное про «Божью благодать», он испарился из кабинета с такой скоростью, будто пол под его ногами раскалился докрасна. Тяжелый хлопок двери прозвучал финальным аккордом, отрезая пути к отступлению.
Я остался наедине с открытым ларцом, в бархатном чреве которого покоился мой персональный кошмар ценой в одну голову — сапфир с летальным сюрпризом внутри.
Отправив Прошку созывать экстренное совещание, я мрачно гипнотизировал камень. Через минуту в мастерской собрался мой «консилиум». Кулибин, водрузивший на нос вторые очки поверх первых, напоминал рассерженную полярную сову. Илья нервно комкал кожаный фартук, а Степан, самый хладнокровный из присутствующих, лишь методично хрустел пальцами, оценивая фронт работ.
Подтащив к столу лабораторную спиртовую лампу, я направил жесткий, хирургический пучок света в синюю бездну минерала.
— Наслаждайтесь зрелищем, коллеги.
Под увеличением трещина утратила безобидное сходство с волосом, превратившись в рваный тектонический разлом. Мутная полоса отслоения, разделяющая аристократический корунд и плебейское стекло, жила своей жизнью. Стоило камню слегка нагреться от лампы, как края микротрещины начали едва заметно «гулять» — дефект «дышал», демонстрируя полную потерю структурной целостности. Старый клей, деградировавший в труху, уже ничего не держал, лишь создавая видимость единства.
Кулибин, сунув нос едва ли не в сам объектив лупы, тяжело засопел.
— Ишь ты, — проскрипел он, вытирая лоб. — Держится на одном лишь слове Божьем да на честном слове, прости Господи. Ткни его мизинцем — рассыплется, как гнилой пень. И вот эту срамоту они величают святыней? Тьфу.
— Пациент при смерти, Иван Петрович, — сухо констатировал я. — Традиционная ювелирная медицина здесь бессильна.