Авторучка со стуком упала на чертеж. Проблема с трещиной в сапфире мгновенно поблекла, отступив на второй план. Если плачет Варвара — значит, рушится не какой-то там минерал, а фундамент моего мира.
— Варвара Павловна? — я резко поднялся, опрокинув стул. — ЧП? Катенька? Или опять какой-то подрядчик решил поиграть с ценами?
Она отрицательно качнула головой, прошла в кабинет и рухнула в кресло — как-то боком, неловко, словно в нем торчали гвозди.
— Нет, Григорий Пантелеич. Дома все штатно, слава Богу. И товары отгрузили…
Фраза повисла в воздухе, оборвавшись на полуслове. Я видел, как мелко вибрируют ее пальцы, сжимающие влажную ткань. Налив воды из графина, я протянул ей стакан.
— Алексей Кириллович… — выдохнула она, сделав судорожный глоток. — Воронцов. Он сделал предложение. Сегодня утром. Официально, по всей форме.
Внутри царапнуло. Не ревность в классическом, мелодраматическом понимании, а скорее острая досада собственника, у которого из-под носа уводят самый эффективный актив, незаменимый инструмент в отлаженном механизме бизнеса. Впрочем, этот эгоистичный корпоративный импульс был мгновенно подавлен усилием воли.
Натянув на лицо дежурную, одобряющую маску, я кивнул:
— Так это же… превосходно. Мои поздравления. Тенденция к этому наметилась давно, слепой бы не заметил. Алексей — достойный человек. Золотой мужчина, каких поискать.
Она подняла на меня глаза, в них плескалось столько черной тоски, что я поперхнулся воздухом.
— Поздравляете? — тихо, с горечью переспросила она. — Да, он безупречен. И я люблю его, Григорий Пантелеич, видит Бог, люблю. И Катеньку он принял как родную дочь. Для нас этот брак… спасательный круг. Шанс вернуться в свой круг, перестать быть приживалкой, стать полноправной хозяйкой. Женой столбового дворянина. Любая другая на моем месте уже лишилась бы чувств от счастья.
— Но? — подтолкнул я, чувствуя подвох.
— Но я — не любая, — она всхлипнула, но тут же, по старой привычке, взяла эмоции в кулак. — Вы прекрасно знаете правила игры. Законная супруга дворянина, пусть и небогатого, не может стоять за конторкой. Не имеет права вести счета в ювелирной лавке. Это позор. Мезальянс. Скандал. Если я скажу «да» — я обязана уйти отсюда. Навсегда. Превратиться в домашнюю утварь. Сидеть в надушенной гостиной, принимать пустые визиты, вышивать бисером пасторали и перемывать кости знакомым.
Она сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Я сойду с ума, Григорий Пантелеич. Я взвою через месяц. Я не смогу. Этот дом, этот грохот, эта работа… я здесь дышу. Я привыкла решать вопросы, спорить до хрипоты, выстраивать логистику. Я чувствую себя живой только тогда, когда у меня приход и расход сходится. А там… там я буду просто женой. Любимой, уважаемой, но… пустой оболочкой.
Слушая ее исповедь, я ощущал, как внутри возникает двоякое чувство. В моем времени, женщина с ее талантами могла бы управлять транснациональной корпорацией, заседать в парламенте, лететь в космос. А здесь… Здесь умная, деловая, талантливая девушка вынуждена выбирать между личным счастьем и правом быть собой. Но таков этот век. И я даже не представляю как найти выход из этого.
— А если проигнорировать условности? — спросил я, понимая всю утопичность предложения. — Если остаться здесь? Жить как жили, плевав на мнение света?
Варвара горько, почти зло усмехнулась.
— Жить как жили? Вы хоть представляете, что обо мне шепчут по углам? Что я ваша полюбовница. Молодая вдова в доме богатого холостяка… Для света все ясно. Пока я была нищей приживалкой, работающей за кусок хлеба, на это смотрели сквозь пальцы — мол, нужда заставила. Но теперь… Теперь эти слухи — грязь. И эта грязь липнет к Кате. Как я буду выдавать дочь замуж, если за матерью тянется шлейф содержанки?
Она закрыла лицо ладонями, прячась от реальности.
— Я попала в капкан. Выйду замуж — потеряю себя, стану фарфоровой куклой на полке. Останусь — уничтожу свою репутацию и будущее дочери. Куда ни кинь — везде клин. Я должна сделать выбор, Григорий Пантелеич. И любой вариант этого выбора — предательство.
Глядя на сгорбленную фигуру Варвары, я внезапно уловил пугающую, почти мистическую рифму с лежащим на столе сапфиром. Передо мной сидел живой человеческий дуплет. Верхний слой — дворянский статус, любовь, внешняя благопристойность. Подложка — ремесло, работа, деловая хватка, ее истинная суть. Эти две несовместимые, разнородные части были склеены в одной личности, но связующий состав — социальные нормы и общественное мнение — высох и деградировал. Если попытаться соединить их силой, сжать в тиски обстоятельств — пойдет трещина. Если оставить как есть — жизнь развалится на куски.