Январь 1809 г., Петербург.
За рамами особняка на Дворцовой бесновалась зима, швыряя в стекла горсти ледяной крупы, однако здесь, среди тяжелых портьер и красного дерева, царила неестественная тишина. Воздух кабинета, пропитанный воском, табаком и едва уловимой лавандой, казался застывшим. Арман де Коленкур, посол Его Императорского Величества, методично вскрывал номера «Монитора». Нож из слоновой кости, скользя по бумаге с сухим змеиным шелестом, отделял страницы с той же точностью, с какой гильотина отделяет головы.
Бронзовый хронометр на каминной полке отсчитал два удара. Операция на Мойке, согласно плану, завершилась.
Дверь распахнулась, впуская в стерильный уют кабинета запах катастрофы — едкую смесь гари, пороха и паленой шерсти, мгновенно перечеркнувшую аромат лаванды. Шарль де Флао походил на выходца с того света. Споткнувшись о порог, он вошел внутрь, оставляя на паркете грязные следы. Левый рукав сюртука висел лохмотьями, обнажая окровавленную сорочку, на скуле, наливаясь чернотой, пульсировал огромный кровоподтек.
Этикет, субординация — все это осталось где-то на заснеженной набережной. Адъютант прошел к креслу и ввалился в него, невидящим взглядом уставившись в стену.
Коленкур аккуратно положил нож на столешницу.
— Выглядите так, словно проиграли в кости самому дьяволу, Шарль. — Голос посла звучал пугающе спокойно. — Полагаю, за этот маскарад заплачено уничтожением груза?
Флао потянулся к графину. Хрусталь жалобно звякнул о край стакана, вода плеснула на персидский ковер. Граф, не обращая внимания, осушил емкость одним глотком.
— Машина цела, ваша светлость. Не получилось.
Пальцы Коленкура, инстинктивно схватили нож. Дерево, казалось, вот-вот треснет.
— Цела, — эхом отозвался он. — Два десятка головорезов, отобранных из лучших местных стрелков. Английские штуцеры. Элемент внезапности. И вы утверждаете, что не смогли остановить один-единственный фургон с кучкой мастеровых?
— Фургон… — Флао издал звук, похожий на лающий кашель. — Обшитый досками и парусиной и броней. Мы захлопнули капкан, перекрыли набережную, но они перебили нас.
— Броней? — Коленкур брезгливо поморщился. — Шарль, вы бредите. Кто там был? Толстой и тот выскочка, ювелир?
— Ювелир… — Адъютант коснулся разбитой скулы, словно проверяя, на месте ли кость. — Этот «Саламандра» — не ювелир. Я видел, как сражаются лавочники, герцог. Они паникуют. Они бегут. Этот… он превратил оборону транспорта в, дьявол меня побери, образцовую защиту. Слаженность действий, мгновенная реакция. Может и не его это заслуга, а «Американца», но все же. А старик…
Флао замолчал, глядя на свои трясущиеся руки.
— Что старик?
— Он жег нас. Тряпье с какой-то дьявольской смесью. Они вспыхивали при ударе, как греческий огонь. Трое моих людей превратились в факелы за секунду. Вы слышали когда-нибудь, как кричит горящий заживо человек, герцог? Этот запах… он теперь в моих легких. А граф Толстой…
— Американец?
— Бешеный медведь. Он вышел прямо под пули. Стрелял с двух рук, не целясь, и каждый выстрел — труп. А потом он и вовсе пошел в рукопашную с палашом. Мои люди — не робкого десятка, но они дрогнули. Перед ними были демоны. Когда занялся пожар, наемники просто рассыпались.
Коленкур поднялся и подошел к окну. Метель за стеклом усиливалась, скрывая очертания Петропавловской крепости. Ситуация выходила далеко за рамки «неприятного инцидента».
— Семь трупов, — глухо добавил Флао в спину послу. — Оружие мы бросили. Полиция решит, что это разбойники.
— Утешение для дураков, — отрезал Коленкур. — Сперанский слишком умен, чтобы поверить в сказку о разбойниках, напавших на государственный транспорт с машиной, которая не имеет цены для бандита, но бесценна для Казначейства.
Посол резко развернулся.
— Вы осознаете последствия, граф? Александр увидит это устройство. Если оно работает… Если этот проклятый станок действительно способен защитить ассигнации от подделки, наша финансовая война против России захлебнется. Рубль укрепится. Англичане получат новые гарантии. А я? Я предстану перед Императором идиотом, позволившим русским дикарям переиграть Францию с помощью шестеренок.
Флао молчал, опустив голову. Возразить было нечего.
— Убирайтесь, — бросил герцог, возвращаясь к столу. — Приведите себя в порядок. Сожгите этот сюртук. И молитесь, чтобы никто не узнал ваш профиль в отсветах пожара.
Когда за адъютантом закрылась дверь, Коленкур взял со стола письмо, лежавшее поверх стопки депеш. Личный рескрипт Наполеона. Плотная бумага. «Пресечь любые попытки технического переоснащения. Любой ценой».