— Поздно, сир, — прошептал он, глядя на вензель императора. — Мы недооценили их зубы.
Письмо полетело в камин. Языки пламени жадно лизнули бумагу, сворачивая её в черный пепел.
Коленкур смотрел на огонь. Хаос эмоций в его душе уступал место логике политика. Прямой удар не достиг цели. Русские огрызнулись, и огрызнулись, показав когти. Теперь охрана «Саламандры» и его мастерских будет утроена. Второй штурм невозможен.
Однако крепость, которую нельзя взять приступом, можно взять измором. Или найти предателя, который откроет ворота.
Он выдвинул ящик стола, извлекая бумаги с данными на петербургских ремесленников. Взгляд скользнул по именам. Григорий, безымянный подмастерье, ставший фаворитом двора. Кулибин, гениальный сумасшедший. Дюваль… Точно!
Жан-Пьер Дюваль.
Коленкур остановился. Придворный ювелир. Француз. Признанный мэтр, чья звезда начала тускнеть с появлением этого наглого русского выскочки. Гордость, уязвленное самолюбие, страх потерять монаршую милость — отличные ингредиенты для яда.
Посол позвонил в колокольчик. Звон серебра разрезал тишину, как скальпель.
— Секретаря, — бросил он возникшему на пороге лакею.
Когда секретарь, семеня и кланяясь, вошел в кабинет, Коленкур уже сидел за столом, обмакивая перо в чернильницу.
— Подготовьте приглашение, — распорядился он, не поднимая головы. — Для мэтра Дюваля. Через несколько дней, к раннему завтраку. У нас найдется тема для весьма… интимной беседы. О патриотизме, о несправедливости фортуны и о том, как опасно бывает стоять на пути прогресса.
Перо скрипело, выводя изящные завитки букв. Сеть была порвана, зато паук уже плел более тонкую и липкую.
В петербургском особняке Ростопчина, куда московский граф наезжал лишь по крайней политической нужде, царила атмосфера заговора. Плотный бархат портьер наглухо отсекал слякоть и огни столицы, превращая кабинет в изолированное место. В огромном камине, словно пытаясь выжечь сырой петербургский воздух, ревело пламя, пожирая сухую березу. Багровый, как перезрелый томат Федор Васильевич, мерил шагами персидский ковер, заложив руки за спину в своей привычной манере, пародирующей Бонапарта.
Глубокое вольтеровское кресло у огня оккупировал Алексей Андреевич Аракчеев. Военный министр сидел неестественно прямо, и только пальцы, стискивающие подлокотник, выдавали крайнюю степень раздражения. Визит в Зимний дворец, откуда он прибыл полчаса назад, оставил на его лице печать брезгливой усталости.
— Значит, проглотили, — выплюнул Ростопчин, резко затормозив напротив гостя. — И машину, и этого фигляра?
— Не просто проглотили, Федор Васильевич. Облизались. — Голос Аракчеева напоминал скрип несмазанной телеги. — Государь сиял, как начищенный пятак. Сперанский распустил хвост, словно павлин. «Поставщик Двора», «спаситель финансовой системы», «русский Архимед»… Тьфу.
Министр поморщился, словно от зубной боли.
— Я битый час разглядывал эту адскую кухню. Железо лязгает, воняет сивушными маслами, пар валит, как в бане. А двор вокруг пляшет, точно дикари вокруг идола. И посреди этого — наш «Саламандра». Стоит, руки в масле, взгляд наглый, и смотрит на нас, потомственных дворян, как на грязь под ногтями.
— Сперанский укрепил бастионы, — мрачно констатировал Ростопчин, возобновляя ходьбу. — Теперь у него есть карманный чудотворец. Сегодня станок для ассигнаций, завтра — паровой двигатель для реформ, а послезавтра они начнут перекраивать дворянские блага под свои лекала, прикрываясь «технической необходимостью».
— Не всё так радужно для «поповича», — холодно возразил Аракчеев. В его водянистых глазах мелькнуло злое торжество. — Михаил Михайлович, шельма, решил ковать железо, пока горячо. Подал прошение о даровании мастеру потомственного дворянства. С формулировкой «За исключительные заслуги перед Отечеством».
Ростопчин сузил глаза.
— И каков вердикт?
— Государь… — Аракчеев позволил себе тень улыбки, от которой стало бы жутко любому гренадеру. — Государь мудр. Он чувствует дух времени, но чтит традиции. Я шепнул ему на ухо пару слов, пока мы шли по галерее. О том, что гвардия не поймет. Что дворянство — это кровь, пролитая на полях сражений, и верная служба, а не шестеренки и замасленные фартуки. Хватит и Табеля, остальное излишне. Александр Павлович отказал. Вежливо, мягко. Дал патент, но шпагу не вручил.
— Слава Богу, — с шумным выдохом произнес Ростопчин. — Это меняет дело. Пока он не дворянин, он уязвим. Он может быть хоть трижды богат, но для закона он остается ремесленником. Плебеем. А плебея, возомнившего о себе невесть что, можно и должно поставить на место.