Герцог де Коленкур, набросив на плечи шлафрок из китайского шелка, священнодействовал над круассаном, намазывая масло с той же педантичностью, с какой обычно правил дипломатические депеши.
Жан-Пьер Дюваль, сидевший напротив, напоминал сломанную куклу, забытую в углу детской. Нынешняя зима выпила из него все соки: сюртук висел на острых плечах мешком, манжеты посерели, а всегда ухоженные руки с тонкими, чувствительными пальцами теперь нервно комкали салфетку. Во взгляде, которым он сверлил остывающий кофе, читалось отчаяние человека, осознавшего свой крах.
— Сделайте милость, мэтр, — голос Коленкура обволакивал, как теплый сироп. — Попробуйте бриошь. Война войной, а завтрак — это единственное, что отличает нас от варваров за окном.
Дюваль вздрогнул.
— Благодарю, ваша светлость. — Слова давались ему с трудом, царапая горло. — Кусок не лезет.
— Понимаю. — Герцог аккуратно отложил серебряный нож. — Трудно наслаждаться вкусом, когда вас заставляют глотать пыль, поднятую копытами удачливого конкурента. Особенно если этот конкурент — русский мужлан, не отличающий рококо от барокко.
Ювелир медленно поднял голову. В его потухших глазах на мгновение полыхнул уголек — уязвленная гордыня, на которую и делал ставку посол.
— Это поветрие, — хрипло выдавил Дюваль. — Русские падки на новизну, как дикари на бусы. Им наскучит этот «механик». Они вернутся к изяществу. К парижской школе. К истинному искусству.
— Не обманывайте себя, Жан-Пьер. — Тон Коленкура стал жестким, отсекая иллюзии. — Не вернутся. Этот Саламандра — не мода. Он — таран. Недавно он продемонстрировал царю машину, превращающую бумагу в золото. Он получил патент, деньги, статус. Он теперь почти государственный человек, почти опора трона. А вы… при всем моем уважении, становитесь вчерашним днем, тенью, скользящей по паркету Зимнего дворца.
Дюваль скомкал салфетку в плотный шар.
— Зачем вы позвали меня, герцог? Чтобы добить? Или насладиться видом поверженного соотечественника?
— Чтобы вручить вам шпагу, мэтр. — Коленкур подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Видите ли, этот русский выскочка — заноза не только в вашей пятке. Он мешает Франции. Его талант делает эту снежную империю слишком… дерзкой. Император Наполеон лично следит за успехами господина «Саламандры» и находит их тревожными.
При упоминании имени Императора Дюваль выпрямился. Коммерческая неудача мгновенно приобрела масштаб политической миссии.
— Я не солдат, ваша светлость, — прошептал он. — Я не умею стрелять или фехтовать как должно воину.
— Оставьте порох гвардии, — улыбнулся посол самой обаятельной из своих улыбок. — От вас требуется ваш глаз. Ваш безупречный вкус и слух. Вы — мэтр цеха. Вас примут в мастерских «Саламандры» как коллегу, стоит лишь прийти с поклоном. Изобразите смирение. Попросите помощи с заказом, который якобы вам не по зубам. Лесть — ключ, открывающий любые двери, особенно двери тщеславных новичков.
— Я⁈ К нему⁈ — Лицо ювелира пошло красными пятнами. — Кланяться этому мужику?
— Вы проглотите свою гордость, Жан-Пьер. Не ради меня. Ради Франции. Вы войдете к нему в доверие, станете его тенью. Вы узнаете, над чем он работает, где берет материалы, в чем его секрет. И, главное, где у этого Ахиллеса пятка.
Коленкур небрежным движением пододвинул по скатерти тяжелый бархатный мешочек. Глухой, приятный звон золота прозвучал убедительнее любых аргументов.
— Компенсация за моральные страдания. И аванс за будущие услуги.
Дюваль гипнотизировал бархат взглядом.
— Вы предлагаете мне стать лазутчиком?
— Я предлагаю вам стать защитником интересов французского искусства. — Посол откинулся на спинку стула. — И вот первое задание. Город полнится слухами, что Саламандра получил особый заказ от Синода. Крупный сапфир. Мои источники в Казначействе намекают, что с этим камнем дело нечисто. Выясните детали. Если это ловушка, которую готовят ему его же «благодарные» соотечественники — мы должны знать, когда подтолкнуть падающего. Более того, я разрешил от вашего имени говорить всем, что камень в отличном состоянии. Вы же не против?
В душе Дюваля боролись остатки цеховой этики и разъедающая кислота зависти. Кислота победила мгновенно.