Степан тем временем укрощал золото. Проволока тянулась через фильеры, пластины плющились в вальцах, припой плавился под мощной лупой на штативе. Огромные руки кузнеца, исполосованные шрамами, работали с нежностью, которой позавидовала бы любая кружевница. Ажурная, жесткая оправа вцепилась в хрупкий «бутерброд» из сапфира и стекла мертвой хваткой.
Кулибин ворчал без остановки, склонившись над своим токарным станочком и вытачивая микроскопические оси из стали.
— Это ж не работа, это схима, — бубнил он, утирая пот со лба. — Зубчик толщиной с комариный нос… Тьфу. Глаза сломаешь. В Бедлам меня сдадите после этого заказа, точно говорю.
— Не ворчи, Иван Петрович, — кусок самшита лег перед ним. — Точи вкладыши.
— Точи-точи… — передразнил он меня.
В разгар этой возни скрипнула дверь. На пороге возникла Варвара Павловна. В руках сверток ткани, лицо осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени. Движения механические, словно у заводной куклы на последнем обороте пружины.
Сверток лег на чистый край стола. Развернулся. Темно-синий бархат на подкладке из белого муара.
— Вот, Григорий Пантелеич, — голос звучал тускло. — Нашла. Самый лучший, генуэзский. Для футляра.
Я оторвался от верстака.
— Спасибо, Варвара Павловна.
Уходить она не спешила. Стояла, глядя на разобранный механизм, на сияющие половины сапфира, на наши руки. В ее взгляде сквозила такая тоска, что стало не по себе. Так смотрят на собственную жизнь, уходящую из-под ног.
Воронцов и её выбор оставались тяжелой тучей висящей между нами, однако сейчас было не время для душеспасительных бесед.
— Вам… помочь чем-нибудь? — тихо спросила она. — Может, чаю? Или свет поправить?
— Чаю бы не помешало, — отозвался Кулибин, не отрываясь от дела. — В горле пересохло.
— Сейчас, — она встрепенулась, обрадовавшись хоть какому-то осмысленному действию. — Сейчас принесу. С лимоном.
За ней закрылась дверь.
Кулибин проводил её долгим взглядом, покачал головой.
— Мается баба, — резюмировал он, проверяя ось. — Ох, мается. Жалко ее.
Я вздохнул. Ну как я сейчас ей помогу?
Мы вернулись к работе.
Сборка напоминала нейрохирургию. Золотая рама, стальные рельсы, самшитовые вкладыши — подгонка требовалась идеальная, без права на люфт.
Половинка камня вошла в оправу туго. Крепления зажаты — осторожно, на грани сопротивления материала. Конструкция встала на рельсы, самшит получил порцию графитовой пыли.
Легкий толчок пальцем.
Створка поехала. Тяжело, вязко, но плавно. Без звука. Она скользнула в сторону и чуть назад, освобождая пространство в центре.
— Есть.
— Еще бы, — прокряхтел Кулибин. — Самшит — это вещь.
Скелет готов. Механическое сердце забилось. Оставалось главное — наполнить образовавшуюся пустоту смыслом. Дать ей свет.
Взгляд уперся в центр композиции, где пока зияла дыра. Там будет икона. И она обязана не просто присутствовать — она должна сиять. Как чудо.
На верстаке стыла пустая оболочка — скелет складня. Механика работала безупречно, сапфир скользил по самшиту как по льду, но без «сердца» изделие оставалось дорогой, мертвой игрушкой. Зияющая пустота в центре требовала смысла.
— Икона.
Взгляд уперся в пустую рамку. Резать золото? Легко. Гранить камень? Пожалуйста. Но писать лики святых… Здесь мои компетенции заканчивались. Иконопись — не ремесло, а молитва, запечатленная в красках. Канон строг: любое отклонение — ересь. Вздумай я сам вырезать Христа, Митрополит даже смотреть не станет на работу. Увидит «отсебятину» и швырнет ее мне в лицо. А мне требовалось благословение, а не анафема.
Нужна помощь. Но где искать мастера, способного выдать микроскопический шедевр? Иконописцы работают медленно, постятся, ждут вдохновения свыше. Времени на это не было.
В памяти всплыл Савелич.
Ушлый торговец. У этого купца можно найти все: от подковы коня Петра Великого до пуговицы с мундира Павла. Если вещь существовала в природе и имела цену — рано или поздно она оседала в закромах Савелича.
— Ефимыч! — крик потонул в меховом воротнике тулупа. — Сани!
Лавка пряталась в кишках пригорода. Хозяин, напоминающий выцветшего паука, восседал в углу среди антикварных завалов, перебирая что-то в сундуке.
— Мастер Григорий! — скрипуче возрадовался торговец. — Какими судьбами? Опять за редкими камнями?
— Нет, Савелич. Мне нужно чудо. Икона. Византия. Или очень старая Русь. Перламутр, кость, камень. Качество — музейное. Размер — с ладонь.
Глаза старьевщика сузились.