— Музейное? Это дорого, мастер.
— Плачу щедро. Ты знаешь. Но товар нужен сейчас.
Кряхтя, старик слез со своего насеста и скрылся за пыльной портьерой. Скрежет замков, шум выдвигаемых ящиков… Минуту спустя он вернулся, прижимая к груди плоский сверток в промасленной ветоши.
— Есть одна вещица… — шепотом произнес он, словно нас подслушивал кто. — Староверы принесли. С Керженца. Говорят, до раскола писана. А может, и раньше. Греческая работа.
Тряпка скользнула в сторону.
У меня перехватило дыхание. Насколько я далек от красот иконописи — меня зацепило.
На морщинистой ладони покоилась перламутровая пластина. Черная от времени, тронутая патиной — на первый взгляд, невзрачный мусор. Но мой взгляд сразу уловил нюансы. А стоило поднести лупу…
Резьба такой тонкости издевалась над человеческими возможностями. «Сошествие во ад». Христос, попирающий врата, Адам, Ева, пророки — десятки фигур на пятачке материала. Лица размером с булавочную головку транслировали эмоции: надежду, животный страх, благоговение.
Сам перламутр оказался непрост. Не молочно-белый, а с глубоким, розовато-золотистым отливом. Будто заря, навечно застывшая в минерале.
— Сколько? — вопрос прозвучал глухо, не отрывая взгляда от шедевра.
— Пять тысяч.
Савелич назвал цену, за которую можно купить небольшой особняк, не моргнув глазом. Торговаться он не собирался, прекрасно зная стоимость своего сокровища.
Я поднял глаза.
— Беру. Наличности нет. Выпишу вексель на предъявителя. Под залог месячной выручки «Саламандры».
Старик кивнул. Мое слово котировалось выше золота.
— Пишите, мастер. Вам — вера полная.
Ручка скрипнула по бумаге. Рука не дрогнула. Деньги я верну. Выбью с Церкви. С процентами.
Через час я был в мастерской.
Основа лежала передо мной. Канон, освященный веками, требовал деликатности: не испортить, но вдохнуть новую жизнь, подарив достойную оправу.
Устроившись за верстаком, я приступил к реанимации. Мягкая щетка в мыльном растворе осторожно снимала вековую грязь. Перламутр светлел на глазах, обнажая забытые детали: складки хитона, каждое перо на крыльях ангелов.
Следующий этап — свет. Сам по себе полупрозрачный материал при задней подсветке дает теплый, живой огонь. Однако этого мало. Требовалось «Божественное сияние» — эффект совершенно иного порядка.
Лист золота лег на деревянную подложку. Моя стихия. Штихель заскользил по металлу, снимая стружку изящными завитками. Рождался орнамент — виноградная лоза, символ жизни. Однако оклад не был сплошным: я оставлял окна в нимбе Христа и в лучах, расходящихся от центра.
— Илья, — позвал я мастера. — Хрусталь готов?
Камнерез высыпал на стол горстку прозрачных чешуек, тонких, словно слюда.
— Полировал на воловьей коже. Чище слезы.
Начался монтаж хрусталя в окна оклада. Закрепка микроскопическая, на чистом трении. Камни вставали в золото намертво, сливаясь с металлом.
Впереди маячила эмаль. Самый рискованный этап.
В ход пошли порошки. Желтый — для света. Небесно-голубой — для фона. Эмаль — дама капризная, ошибок не прощает. Стоит перегреть — потечет, превратившись в грязное месиво. Недогреешь — останется шершавой и мутной.
Кашица ложилась под тончайшей кистью, дыхание замерло само собой. Рука не дрожала, повинуясь мышечной памяти.
В углу утробно гудела муфельная печь, набирая градус. Стоило открыть заслонку, как лицо обдало злым жаром. Оклад на подставке отправился в пекло.
Минута. Две. Взгляд прикипел к смотровому окошку, боясь упустить момент перехода. Эмаль плавилась, трансформируясь из порошка в стекло. Цвета менялись: желтый краснел, голубой чернел. Нормальная физика процесса. Истинный колер вернется при остывании.
Главное — вовремя вынуть.
— Сейчас, — шепнул Кулибин, стоявший за спиной с хронометром.
Щипцы выхватили оклад, перенеся его на асбест. Металл остывал, издавая тихие щелчки. Эмаль твердела, возвращая свои цвета. Прозрачная, чистая, как вода в горном ручье.
— Пронесло, — выдохнул Степан.
Теперь сборка «пирога».
Снизу — перламутровая икона. Сверху — золотой оклад с эмалью и хрусталем. Совпадение требовалось абсолютное: лик Христа должен смотреть точно в отверстие, а нимб — идеально накладываться на хрустальное окно.
Подгонка заняла час. Приходилось подтачивать края, микроскопически гнуть золото.
Наконец слои легли единым целым.
Оставался последний штрих. Рефлектор.
Из-под рук Кулибина вышла серебряная вогнутая чаша. Три часа полировки крокусом и маслом превратили серебро в черное зеркало.