Мы приступили к финальной сборке, напоминавшей стыковку модулей космического корабля, только в миниатюре.
Сначала — основание. В массивный золотой корпус с гравировкой лозы лег рефлектор. Чаша вписалась в гнездо безупречно.
Затем — икона. «Сэндвич» из перламутра, золота, эмали и хрусталя закрепили на четырех микроскопических стойках, подвесив в воздухе. Зазор в два миллиметра между перламутром и рефлектором образовал камеру света. Именно там должен рождаться эффект.
Сверху накрыла рама с механизмом — золотая решетка, скрывающая пружины и рычаги.
И, наконец, кульминация. Сапфировые створки.
Пинцет зажал деталь. Пальцы влажные, но хват жесткий.
Первая половинка камня. Темно-синяя, матовая на срезе. Подводка к направляющим. Самшитовый вкладыш, пропитанный графитом, должен войти в стальной паз с допуском в сотую долю миллиметра.
— Осторожно, — прошипел Степан, нависая скалой. — Не перекосить бы.
Металл коснулся дерева. Легкое усилие.
Щелк.
Створка встала на место. Скольжение по рельсу вышло мягким, с тем благородным сопротивлением, которое отличает элитную механику от ширпотреба.
Вторая половинка.
Щелк.
Они сошлись в центре. Идеально. Золотая рама обхватила половинку камня, наглухо закрыв торец среза. Теперь никто не мог увидеть предательский шов склейки сбоку. Снаружи осталась только чистая синева сапфира. Перед нами лежал монолит. Темный, непроницаемый сапфировый овал в золоте. Никто не догадался бы, что внутри скрыта тайна, и уж тем более — что этот камень прошел через распил.
— Ну? — Илья утер пот со лба. — Пробуем?
Палец нащупал скрытую кнопку, замаскированную под головку херувима в нижнем орнаменте. Нажатие.
Пружины, освободившись из плена рамы, толкнули рычаги, передавая усилие на створки.
Зрелище гипнотизировало. Вместо банального распахивания сапфировые полусферы поплыли. Сначала чуть в стороны, затем назад, огибая корпус по сложной траектории и уходя на задний план. Створки превратились в кулисы, обрамляющие сцену.
Центр открылся, блеснув золотом оклада в свете лампы.
Впрочем, чудо свершилось лишь наполовину.
— Гасите свет, — команда прозвучала резко.
Кулибин задул фитили. Мастерская погрузилась во тьму, серые питерские сумерки за окном только сгустили мрак.
В руке появилась свеча. Обычный воск, живое пламя. Я поставил её позади складня, ровно напротив хитрого отверстия, спрятанного в орнаменте задней стенки. Там ждала своего часа собирающая линза, выточенная из горного хрусталя.
Свет пламени нырнул внутрь корпуса. Ударился о вогнутое зеркало рефлектора, сфокусировался в пучок и ударил в икону с тыльной стороны.
Икона вспыхнула.
Эффект не имел ничего общего с банальной подсветкой. Свет рождался не снаружи, а в недрах изображения.
Пронзенный лучом насквозь, тонкий слой древнего перламутра обрел глубину и объем. Тела святых налились теплом, по жилам запульсировала кровь, складки одежд заиграли тенями. Лик Христа, вырезанный безвестным мастером десять веков назад, перестал быть рисунком. На нас смотрело живое лицо, озаренное внутренним огнем.
Однако главное чудо творил хрусталь.
Сработав как призма, вставки в нимбе и лучах поймали фокус рефлектора, усиленный желтой эмалью. Сияние, чистое и неземное, ударило от фигуры Спасителя, пронизывая пространство.
Сапфировые кулисы, ушедшие на задний план, вступили в игру, обеспечив идеальный контраст. Густая синева камня стала фоном — глубоким, бархатным, бесконечным. Как ночное небо перед рассветом. Как открытый космос.
Золото оклада, эмаль, свет и тьма слились в единый аккорд. «Сошествие во ад». Свет, разрывающий тьму. Жизнь, торжествующая над смертью.
На ювелирном верстаке воплотился «Небесный Иерусалим».
В мастерской — тишина. Мы задержали дыхание.
— «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его», — цитата из Евангелия далась Кулибину с трудом, голос сорвался на шепот. Старый механик, веривший только шестеренкам и рычагам, столкнулся с чудом. Я даже не знал, что он знает Евангелие.
Степан медленно вытер пот со лба. Его широкий, размашистый крест рассек воздух.
— Это… это не мы сделали, Пантелеич, — прохрипел кузнец. — Руки наши, зато воля… воля пришла свыше. Нам… помогли.
Глядя на творение, я ощутил, как по спине бегут мурашки. Неожиданно. Циник и прагматик из двадцать первого века создал вещь, заставившую поверить меня самого.
Мы спрятали трещину. Уничтоженный камень стал краеугольным камнем замысла. Мы заставили физику и оптику служить вере.