Прошка кивнул, не отрывая взгляда от моих рук «фокусника».
— А теперь — магия кинематики. Как открыть?
Я выждал паузу.
— Обычно двери распахиваются, так? На петлях. Как ставни в избе.
Я развел половинки наружу, имитируя обычные створки. Они торчали в стороны.
— Грубо. Занимают место, ломают силуэт. И смысла в наличии иконы, то есть пуговицы — нет.
Половинки вернулись на исходную. Я прижал их к бумаге с пуговицей.
— Мы поставили их на рельсы. Невидимые направляющие.
Началось движение. Я сдвигал их по плоскости. Траектория была сложной: одна половинка скользила влево и чуть вперед, огибая воображаемый корпус, другая — вправо и вглубь.
— Они плывут. Скользят. Как сани по первому льду. Никаких петель. Раз — и ушли в тень.
«Створки» разошлись, уплыли за горизонт восприятия, и перед нами открылась сияющая латунь пуговицы.
— Кулисы, — резюмировал я. — Сцена открыта. Дефекта нет.
Глаза Прошки сияли ярче той самой пуговицы. Он видел принцип. Победу мысли над упрямой материей.
— Ишь ты… — выдохнул он. — Значит, камень ездит?
— Ездит. По кривой линии.
Я протянул ему одну половинку.
— Держи. Попробуй сам. Прочувствуй. Только бумагу не порви.
Он принял кусок фрукта с осторожностью. Приложил к листу. Подвигал. Почувствовал скольжение по гладкой бумаге.
— А оно не вывалится? — в голосе прорезалась тревога практика.
— Не вывалится. Там пазы. Канавки, в которых сидит металл. Как колесо телеги в глубокой колее, только точнее раз в сто.
Прошка серьезно кивнул. Он больше не хотел есть это яблоко. Он хотел разобрать его и понять, как оно устроено.
Мальчик, едва касаясь кожуры кончиками пальцев, толкнул половинку яблока. Фрукт, обильно смазанный собственным соком, легко скользнул по бумаге, но тут же вильнул в сторону, потеряв вектор.
— Едет, — констатировал мальчишка без особого энтузиазма. — Только криво, как пьяный бродяга.
— Потому что нет направляющей, — отрезал я. — Свобода — враг точной механики.
Тяжелая металлическая линейка со стуком легла на лист.
— Вот наш рельс. Жесткое ограничение. Дисциплина.
Прижав влажный срез к металлической грани, я задал траекторию. Теперь яблоко двигалось строго линейно, ведомое линейкой. Влево-вправо. Никаких люфтов, никаких отклонений.
— Рельс держит путь. Камень не болтается, он зажат в тиски физики и скользит, пока не упрется в стопор.
Прошка кивнул. Абстрактная идея обрела плоть.
— А свет? — он ткнул грязным пальцем в темнеющее пятно сока. — Зачем там подсвечник?
Уголок моего рта дернулся вверх.
— Верно подметил. Без источника энергии чудес не бывает.
Камин поприветствовал меня жаром тлеющих углей. Длинная сосновая лучина нырнула в красную сердцевину, неохотно занялась дымком, а затем вспыхнула веселым рыжим язычком, наполнив кабинет запахом смолы. Вернувшись к столу, я передал эстафету огня фитилю в массивном бронзовом шандале. Пламя зашипело, выпрямилось. Лучина отправилась умирать в камин.
— Внимание.
Лист бумаги с мокрым пятном поднялся в воздух, заслоняя свечу.
— Представь, что это не бумага, пропитанная яблочным соком. Это наша икона. Тончайшая пластина перламутра.
Физика сделала свое дело. Там, где волокна пропитались влагой, свет прошел насквозь. Желтое, теплое сияние пробило материю, превратив грязное пятно в светящееся окно. Вокруг бумага оставалась глухой и непрозрачной, но центр жил, пульсируя огнем.
Прошка подался вперед, рискуя опалить ресницы.
— Светится… — выдохнул он, и в этом шепоте было больше благоговения, чем в церкви. — Прямо насквозь!
— Транслюценция. Есть такое умное слово. Работа на просвет. Когда свет идет изнутри, он оживляет материал, дает ему глубину, которой нет при внешнем освещении.
«Икона» — наша латунная пуговица — дала интересный эффект в этом опыте. Черный диск пуговицы очертился идеальным огненным нимбом. Солнечное затмение в масштабе письменного стола.
— Неплохо, но КПД низкий, — прокомментировал я, убирая ладонь, которой прикрывал свечу сзади. Сияние тут же померкло, стало рассеянным. — Свеча — дура. Она светит во все стороны сразу: в потолок, в стены, мне в жилет. Половина энергии уходит в никуда, греет пространство. Это непростительное расточительство. Нам нужно взять этот свет за шкирку, сжать в кулак и ударить в одну точку. В спину иконе.
Рука нырнула в жилетный карман, извлекая старую английскую «луковицу». Щелчок крышки. Внутренняя поверхность серебра, отполированная мной до состояния зеркала (иногда приходилось использовать часы вместо зеркальца для бритья), идеально подходила по кривизне.