Я сузил глаза сканируя его фигуру. Щуплый, вечно недоедающий сын кухарки из дворца Оболенского. Его социальный потолок — быть на подхвате, таскать воду да получать подзатыльники. А он стоит здесь и требует профессии.
Никакой «божественной искры», о которой так любят слюнявить перья поэты, я в нем не видел. Я видел другое — жадность, информационный голод. Желание разобрать мироздание на винтики и понять, как оно тикает.
Я ведь тоже не родился с золотым штангенциркулем в зубах. У меня не было таланта малевать как Рафаэль или ваять как Микеланджело. Все мои достижения — результат тупого, ослиного упрямства. Тысячи часов, проведенных горбом над верстаком. Эвересты стружки и кладбища запоротых заготовок. Ожоги, шрамы, бессонные ночи над томами по сопромату и химии.
Я видел гениев. Блестящих ребят, у которых все выходило с полпинка. И где они? Спились, выгорели, ушли в менеджеры, потому что им стало скучно. Талант — это дешевка. Аванс, который природа выдает в долг под грабительский процент. А вот характер… Характер — это твердая валюта. Умение сидеть на заднице ровно и пилить, пилить, пилить, пока деталь не станет идеальной — вот единственный дар, который имеет значение. Только трудолюбие и постоянное волевое усилие имеют значение. Именно так я добивался своих целей. Именно характер и есть тот стержень, который человек может в себе сооружать.
У Прошки он был. Я замечал, как он замирал, глядя на работу Кулибина. Как и любой ребенок он был рассеянным и любознательным. Но иногда все же усмирял свои гормоны, волевым усилием, как мне кажется.
— В ученики? — переспросил я, растягивая слова. — Ты хоть понимаешь, куда лезешь, Прохор?
— Понимаю.
— Черта с два ты понимаешь. Думаешь, это цирк? — Я сменил тон на более строгий. — Фокусы? Свечку зажег, яблоко порезал — и все?
Я встал, нависая над ним. Нужно было сбить эту романтическую спесь сразу.
— Это каторга, парень. Не «подай-принеси», а рабство у материи. Это кислота, которая жжет кожу до мяса. Это металлическая пыль, набивающаяся в легкие так, что будешь кашлять кровью. Это грязь под ногтями, которую не возьмет ни одно мыло. Годы, Прошка. Годы тупой, монотонной долбежки. Ты будешь шлифовать один камень песком, пока не сотрешь пальцы. Будешь месить глину для тиглей, пока спина не отвалится. Будешь получать линейкой по рукам за каждую ошибку. И спасибо тебе никто не скажет.
Я бил словами. Если сбежит сейчас — значит не готов.
— И только потом, может быть, лет через пять, я подпущу тебя к золоту. Если не сломаешься.
Прошка слушал, не моргая. Лицо побледнело, веснушки выступили ярче, правда, ноги остались на месте. Он впервые видел меня таким строгим. И ведь не испугался.
— Согласен, — выдохнул он. — Бейте. Только научите. Я. Хочу. Уметь.
В нем не было страха.
— Иван Кулибин с тебя шкуру живьем снимет, если станок угробишь, — предупредил я без улыбки. — У него рука тяжелая.
— Не угроблю. — Голос мальчика окреп. — Я примечал, как он правит. Там на валу резьба левая. Против часовой крутить надобно, иначе сорвешь.
Мои брови самопроизвольно поползли на лоб. Вот тебе и «подай-принеси». Он анализировал. Однако, удивил. Пока мы думали, что он путается под ногами, он впитывал как губка.
— Ну, раз с левой… — протянул я, чувствуя, как губы непроизвольно растягиваются в усмешке.
Я брал на себя лишний груз, ответственность за чужую судьбу. Но парень того стоил. Из такого материала можно выковать мастера. Не художника, витающего в эмпиреях, а ювелира.
— Ладно. Будет тебе учеба.
Лицо мальчишки дрогнуло, пошло рябью неверия.
— Завтра, — перешел я на официальный тон цехового мастера, — встанешь к верстаку Ильи. Я его предупрежу. Начнешь с полировки. Дам тебе ведро обрезков яшмы. Будешь тереть, пока они не заблестят, как кошачьи… глаза. Выдержишь месяц — переведу к металлу. Нет — пойдешь обратно горшки драить, и больше ко мне не лезь. По рукам?
Прошка вспыхнул. Лицо озарилось таким счастьем, что в сумрачном кабинете стало светлее, чем от моего эксперимента с зеркалом.
— По рукам! Спасибо, барин! То есть… мастер! Я не подведу, вот увидите! Крест даю!
Я протянул руку. Он еще больше раскрыл глаза. Пялясь на мою ладонь он осторожно пожал руку. После этого, словно боясь, что я передумаю, он сгреб со стола свои «учебные пособия» — половинки яблока — и прижал к груди как святыню.
— Вали отсюда, — хмыкнул я. — Пока я не передумал.
— Не передумаете! — крикнул он уже из коридора. — Вы слово дали!