Граф склонился над пергаментом, щурясь от бликов огня.
— И? В чем соль?
— Любая попытка грубого взлома — удар кувалдой, высверливание оси, подрыв пороховым зарядом — разрушит стекло. Пружина освободится и выстрелит стальные штифты в пазы ригелей. Намертво. Сейф превратится в монолит. Его заклинит так, что открыть дверь можно будет только вместе с куском стены.
— А как же содержимое? — Толстой поднял на меня взгляд, в котором мелькнуло понимание. — Если замок заклинит, бумаги не достать.
— Верно. Только пилить днями напролет. Но вор не станет поднимать такой шум. А если он решит взорвать дверь… — я сделал паузу. — Внутри, в специальном герметичном кармане, покоится бутыль с «адской смесью» — особые чернила на основе сажи и едкого масла. Ударная волна разобьет сосуд. Все содержимое сейфа мгновенно зальет черной жижей. Взломщик получит грязную кашу.
Толстой смотрел на схему, в его глазах разгоралось уважение. Ему, офицеру и человеку чести, концепция «смерти во имя долга» была близка и понятна.
— Тактика выжженной земли, — усмехнулся он, выпрямляясь. — Жестоко. Но верно. Секреты, как и солдаты, в плен сдаваться не должны.
Заложив руки за спину, граф прошелся по кузне. Отблески горна плясали на золотых пуговицах мундира, придавая ему вид демонический.
— Значит, утверждаете, сталь добрая? А ну-ка…
Движение было размытым. Только что его рука покоилась на эфесе, и вот уже в ней хищно чернел ствол тяжелого английского пистолета — трофея одной из бесчисленных стычек.
— Иван Петрович, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений, — прислони-ка вон тот обрезок к стене.
Кулибин, бурча под нос про порчу имущества, послушно приставил кусок нашей «слоеной» брони к кирпичной кладке.
Щелкнул взводимый курок. Толстой встал вполоборота, небрежно, лениво, словно на дуэли с заведомо слабым противником. Дистанция — пять шагов. Убойная.
Грохот в замкнутом каменном мешке ударил по перепонкам физически, словно тяжелой ладонью. Кузню мгновенно заволокло пороховым дымом, перебившим запах угольной гари.
Когда сизая пелена чуть рассеялась, мы приблизились к мишени.
Свинец, встретившись с нашей «композитной» защитой, превратился в безобразную, расплющенную кляксу. Внешний лист стали получил глубокую вмятину, окалина отлетела веером, но сквозного пробития не было. Начинка из песка и стекла сработала как демпфер, погасив кинетическую энергию. С внутренней стороны металл даже не вспучился.
Толстой ногтем сковырнул еще теплый кусочек свинца.
— Броня, — констатировал он с довольной ухмылкой. — Держит, чертовка. Если вы весь ящик таким манером скроите — его и десятком выстрелов не возьмешь.
Он повернулся ко мне, пряча пистолет за пояс. Теперь в его взгляде не было ни снисхождения, ни скуки.
— Вы, мастер, опасный человек. Строите бастион. И начиняете его ловушками, как хороший редут перед штурмом. Это… похвально. В наше время надеяться можно только на толщину стен и сухой порох.
— И на друзей, — добавил я, опираясь на трость.
Толстой кивнул, и на миг его лицо стало серьезным, лишенным привычной маски бретера.
— И на друзей. Особенно если у них рука твердая.
Хлопнув меня по плечу, граф направился к выходу.
— Ладно. Стройте свой каземат. А я пройдусь, проверю посты. Что-то слишком тихо сегодня на улицах. Не к добру эта тишина.
Дверь хлопнула, впустив клуб морозного пара. Я остался стоять, глядя на дымящуюся вмятину в стали. Сейф будет надежным, в этом сомнений нет. Но старый дуэлянт прав: стены — это лишь половина защиты. Главное — те, кто стоит на этих стенах.
В дом я вернулся затемно, оставив в кузне тяжелый дух каленого железа. Организм требовал горячего чаю и тишины, но вместо отдыха я с порога угодил в эпицентр чужой драмы.
В полумраке коридора на меня налетел Воронцов. Вылетел из конторы Варвары, словно ошпаренный, с лицом человека, только что прочитавшего приказ о собственном разжаловании в рядовые. Лакированный козырек фуражки жалобно хрустел в побелевших пальцах — еще немного, и сломает. Алексей даже не сбавил шаг: короткий, сухой кивок куда-то сквозь меня, и стук каблуков удалился к выходу. Дверь за ним затворилась мягко, почти беззвучно.
Дверь в контору осталась приоткрытой.
Варвара застыла у темного окна. Спина выпрямлена в струну — хоть сейчас на плац, но плечи предательски поникли, будто на них рухнул свод Казанского собора. Слез не было — эта женщина скорее дала бы себя четвертовать, чем разрыдалась. Только взгляд, упертый в черноту двора, где февральская метель заметала следы ее несостоявшегося счастья, выдавал катастрофу.