Заходить я не стал. Поднявшись к себе, плеснул в чашку остывшего, вяжущего рот чая и свалился в кресло.
Ситуация была понятна. И отвратительна в своей безысходности.
Я привык, что капитал и упорство — универсальные отмычки. В моем времени Илон Маск мог жениться на эпатажной певичке, а британский принц — на сериальной актрисе, и небо не падало на землю. Здесь же я с разбегу влетел лбом в стену, которую не брал ни динамит, ни алмазный резец.
Сословия.
Проклятые, невидимые клетки, прутья которых прочнее любой легированной стали. Варвара — дворянка. Вдова, бесприданница, но — «благородная». В рангах она стоит на ступень выше любого купца-миллионщика. Однако ради выживания она вынуждена работать. Вести хозяйство у меня, безродного мещанина, пусть и с деньгами. Для света это падение. Клеймо. «Приживалка», «экономка» — грязные слова.
А Воронцов? Столбовой дворянин. Гвардеец. Честь мундира, будь она неладна. Женитьба на «торговке», стоящей за прилавком ювелирной лавки, захлопнет перед ним двери всех приличных домов. Полковые товарищи перестанут подавать руку, карьера рассыплется. Их обоих ждет вакуум. Социальная смерть.
В памяти всплыл образ Сперанского. Вторая фигура в Империи, мозг государственных реформ, любимец Александра. Но кто он для местной элиты? Для Толстого, Куракина, для всех этих надутых Ростопчиных? Попович. Выскочка. Сын сельского дьячка, посмевший учить их жить. Они ненавидят его не за проекты уложений. Они ненавидят его нутром — за то, что он посмел стать выше их умом, оставаясь ниже кровью. Ждут его ошибки, как стая шакалов раненного льва. И сожрут, едва царь отведет взгляд.
Вот она, Россия 1809 года. Империя фасадов, где талант разбивается о гербовую бумагу, а умный купец обязан ломать шапку перед идиотом с родословной. Где женщина выбирает между любовью и правом считаться человеком, а не функцией.
Варвара не могла бросить «Саламандру» — это ее жизнь, финансовая свобода, ее способ не зависеть от подачек. Но и выйти замуж, оставаясь здесь, она не могла. Тупик.
Я мог решить задачу с хрупким сапфиром, обмануть физику, спрятать трещину под оправой. Но как замаскировать «трещину» в биографии? Как обмануть косное, жестокое общество?
Меряя шагами паркет кабинета, я чувствовал себя беспомощным. Мои знания из будущего здесь не стоили ломаного гроша. Я не знал кодов к этому социальному замку. Чужак, выучивший язык, но не понимающий подтекста.
Требовался проводник, живущий в этом серпентарии и знающий, как не быть укушенным. Тот, кто сам нарушал правила и не просто выжил, а преуспел — кто умеет превращать недостатки в пикантные достоинства.
Элен.
«Черная вдова», хозяйка самого блестящего и скандального салона Петербурга. Женщина, которую свет отверг, но к которой свет ездил на поклон. Опальная аристократка, выстроившая суверенное государство в собственной гостиной. Уж она-то знала эту кухню изнутри. Знала, как подать мезальянс под соусом романтического подвига и заставить сплетников заткнуться или, наоборот, говорить именно то, что выгодно ей.
Взгляд на часы: половина десятого. Для визита вежливости — вопиюще поздно. Но не к ней.
Накидывая тяжелую шубу, я нащупал в кармане связку ключей. Я ехал не к любовнице. Я ехал к кризис-менеджеру, консультанту по выживанию в джунглях высшего света. Если кто и мог найти лазейку в лабиринте, куда загнали себя Варя и Леша, то только она.
Ветер на крыльце ударил в лицо горстью колючего снега, но холода я не чувствовал — грела злость на этот век, на эти правила, на эту идиотскую игру, где живые люди — фишки, раскрашенные в геральдические цвета.
Ну ничего. Я научился плавить металлы. Научусь плавить и условности.
— Гони! — рявкнул я Ефимычу, прыгая в сани.
Рядом плюхнулся Ванька, моя тень в отсутствие Толстого. Полозья визгнули, разрезая свежий наст. Мы полетели в ночь, навстречу женщине, умеющей превращать грязные скандалы в красивые легенды.
Особняк Элен полыхал огоньками свечей из окон, затмевая тусклые уличные фонари. Сквозь морозный воздух, смешанный с запахом конского навоза, пробивались приглушенные аккорды рояля и плач скрипки. У парадного подъезда образовалась пробка из гербовых карет: кучера, спасаясь от пронизывающего ветра, выплясывали на снегу и били себя рукавицами, перемывая кости господам.
Салон работал на полных оборотах. Там, за высокими окнами, проигрывали состояния, заключали альянсы и ломали карьеры. Сунуться сейчас через парадный вход означало попасть под перекрестный обстрел сотен любопытных глаз.