Мой путь лежал в другой стороне.
Едва костяшки пальцев коснулись темного дерева боковой двери, скрытой за колонной портика, створка распахнулась. Старый швейцар-француз с пышными бакенбардами, похоже, дежурил у глазка. Узнав гостя, он согнулся в поклоне куда глубже, чем предписано.
— Мэтр Григорий. Мадам приказала вести вас без доклада.
О как. Меня ждут — лестно. Мы миновали шумный вестибюль по узкой служебной лестнице, глушившей шаги мягким ворсом. Гвалт салона, смех и звон бокалов остались где-то внизу, отрезанные толщей стен. В личном крыле хозяйки царила иная атмосфера — тишина, пахнущая воском и оранжерейными цветами.
— Прошу, — швейцар распахнул передо мной высокие белые двери.
Переступив порог, я оказался внутри драгоценной шкатулки, обитой шелком цвета «пепел розы». Полумрак разгоняли лишь несколько свечей в массивном серебре да угасающие угли камина, бросающие багровые отсветы на паркет. На столике остывала недопитая чашка шоколада, рядом белели страницы брошенной книги.
Я ощущал себя кузнечным молотом, забытым на витрине с хрусталем. Грубые сапоги, еще влажные от уличной слякоти, смотрелись здесь преступно чужеродно. В голове со скрипом проворачивались шестеренки предстоящего разговора: стратегия, тактика, логистика спасения Варвары от социального суицида. Заготовки речей, аргументы, просьбы — мой ментальный арсенал был готов к бою.
Тяжелая портьера, скрывавшая вход в гардеробную, взлетела вверх.
На пороге возникла Элен.
Я привык видеть ее закованной в броню высшего света: жесткие корсеты, сложные конструкции причесок, холодный блеск бриллиантов и еще более холодная улыбка светской львицы. Сейчас передо мной стояла совсем другая женщина. Даже появились ностальгические нотки по тем временам, когда я отлеживался у нее после ранения.
Свободный домашний шелк цвета ночного неба струился по телу, не скрывая, а подчеркивая каждое движение, каждую линию. Темная волна распущенных волос рассыпалась по плечам, смывая образ неприступной аристократки. Лишенное пудры и румян, ее лицо казалось пугающе юным и беззащитным, и лишь глаза, огромные в полутьме, горели лихорадочным блеском.
— Григорий… — выдохнула она.
Сделав шаг навстречу, я набрал воздуха, чтобы начать свою заготовленную тираду.
— Элен, ситуация…
Договорить мне не дали.
Наплевав на этикет и приличия, она рванула ко мне. Никакой плавности, никакого «подплыла» — отчаянный рывок. Горячие ладони обхватили мою шею, притягивая к себе с силой, неожиданной для таких тонких запястий. Легкие наполнились ее запахом — ароматом живого тепла, сводящим с ума.
Ее губы накрыли мои.
Это был шторм, прорвавший плотину. Она целовала требовательно, жадно, словно пила воду после недели в пустыне, пытаясь насытиться за один миг.
Мой мозг, секунду назад просчитывавший социальные ходы, дал сбой. Система зависла. «Варвара… Воронцов…» — все эти моменты исчезали. Реальность сузилась до вкуса ее губ и горячего тела, вжимающегося в меня сквозь тонкий шелк.
Инстинкт сработал быстрее мозгов. Руки сами легли на ее талию, прижимая, фиксируя, не давая отстраниться. Я ответил на поцелуй с той же жадностью, отбросив роль рассудительного ювелира.
Мы стояли посреди комнаты, сплетясь в единое целое, и сложный мир за стенами особняка просто перестал существовать.
Глава 13
Февраль 1809 г., Петербург
В спальне стоял пряный дух мускуса. Сквозь бархатные портьеры, отрезавших нас от серости петербургского утра, настойчиво просачивался ритм столицы. Где-то на Невском, перекрывая шум ветра, нервно звякнул колокольчик, захрустели полозья по свежему насту, донеслись гортанные крики сбитеньщиков. Городская машина уже запустила свои шестеренки, требуя смазки в виде действий, однако выбираться из теплого одеяла, казалось преступлением.
Элен пошевелилась, устраиваясь на моем плече с кошачьей грацией. Сползшее одеяло обнажило безупречную белизну спины, холод комнаты, выстуженной за ночь, ее не трогал. Тонкий палец выводил на моей груди невидимые вензеля — сложные, запутанные, под стать ее мыслям.
— Знаешь, — ее голос был тихим, сонным. — Сперанский ведь не просто так тебя опекает, Гриша. Он в тебя верит.
Я хмыкнул, глядя в потолок.
— Брось. Михаил Михайлович — человек-схема. Я для него — полезная шестеренка. Инструмент. Сломаюсь — заменят.
— Ты напрасно недооцениваешь Михаила Михайловича, — ее голос прозвучал тихо, с той особой задумчивостью, что бывает у женщин, знающих больше, чем говорят вслух. — Его опека — не прихоть вельможи. Он делает на тебя ставку.