— Он видел твой станок. Твою машину. Он говорил об этом.
Она чуть изменила позу и голос, и вдруг передо мной на секунду возник сам госсекретарь — сухая, отрывистая речь, рубящие жесты:
— «Этот человек дал нам защиту ассигнаций, какой нет ни у Банка Англии, ни у парижских фальшивомонетчиков. Если он сумел обуздать стихию, он найдет способ скрепить распадающуюся материю камня. Я верю в его гений больше, чем в молитвы всего Синода. Он сделает невозможное, потому что его мозг не знает слова „нельзя“».
Я даже рот приоткрыл от удивления. Сперанский сказал это? Человек-функция, привыкший оперировать параграфами уложений и сухими цифрами бюджета?
— Это доверие, Гриша, — серьезно произнесла Элен, возвращая меня в реальность. — Высшей пробы. Он рискует головой. Если ты провалишься, враги завопят: «Вот ваш хваленый прогресс, он лишь рушит святыни!». Но он поставил на тебя. Не как на расходный материал, а как на главный калибр в своей артиллерийской батарее.
Откинувшись на подушки, я уставился в потолок. Масштаб замысла завораживал своей наглостью. Я-то, наивный, думал, что борюсь с криворукостью старых мастеров и жадностью церковников, а оказалось, что моя мастерская — передовой редут в войне за реформу империи.
— Главный калибр… — пробормотал я, чувствуя, как тяжелеют плечи. — У любой пушки, Элен, есть неприятное свойство — отдача. Может и лафет разнести.
— Зато ты бьешь без промаха, — она снова прижалась ко мне, и ее тепло начало понемногу растапливать ледяной ком в желудке. — Тебе придется соответствовать, милый. Иначе жернова системы перемелют нас всех, не разбирая чинов.
Мы замолчали. Я думал о том, что политика девятнадцатого века — это поножовщина в темном переулке, где улыбка — прелюдия к удару стилетом.
Но была еще одна мысль, занозой засевшая в мозгу. Откуда она знает такие детали? Дословные цитаты, списки, тайные мотивы госсекретаря? Это не просто салонные сплетни. Это уровень аналитической записки тайной полиции.
Кто же ты на самом деле, Элен? И на кого работает твоя «разведка»?
Элен внезапно отстранилась.
— Скажи честно, Гриша, — голос затвердел, утратив бархатные нотки. — Какова ситуация с сапфиром? Сперанский верит в твой гений, я верю в твою удачу, но камень есть камень. Ему плевать на высочайшие указы. Он просто… имеет свойство лопаться. Ты действительно держишь все в руках? Вчера в Английском клубе, говорят, один гусар поставил тысячу рублей на то, что ты вернешь в казну горсть осколков.
Усмешка сама собой искривила губы. Мне нравилось это чувство — холодное превосходство обладателя ценной информацией.
— Ну и пусть ставят, — лениво протянул я, наслаждаясь моментом. — Деньги лишними не бывают, особенно когда они, подобно воде, перетекают из худых карманов дураков в глубокие карманы умных людей.
— Не играй со мной, — она фыркнула, шутя стукнув кулачком. — Я серьезно. Если ты провалишься, Сперанский наверняка умоет руки. Не знаю спасет ли его это, но все же. Он жесткий прагматик.
Я потянулся к столику. Хрустальный графин звякнул о край стакана, вода пролилась живительной прохладой.
— Все готово, Элен.
Она замерла, словно налетела на риф.
— Что?
— Заказ исполнен. Складень «Небесный Иерусалим» в сборе. Он в мастерской, под замком.
— Готов? — переспросила она, моргнув, будто пытаясь сфокусировать зрение. — Но ведь… срок сдачи еще не скоро! Все уверены, что ты бьешься над ним в агонии, не спишь ночами. Казначей ходит гоголем, распушив хвост, и всем рассказывает, что видел тебя с трясущимися руками.
— Да пусть рассказывает, — я сделал медленный глоток, смывая привкус сна. — Это часть мизансцены. Я сдам работу в последний момент. Пусть они изведутся в ожидании. Пусть поверят в свою победу, расслабятся. А потом я выложу заказ пред их светлы очи.
— Но каким образом? — выдохнула она, и в ее голосе прозвучал суеверный ужас. — Там же трещина! Проклятый дуплет! Он должен был рассыпаться в крошку от одного прикосновения!
— Он и рассыпался бы, — я говорил спокойно, словно объяснял устройство часового механизма. — Но я нанес упреждающий удар. Взял тончайший диск с алмазным напылением и распилил камень надвое. Строго по линии напряжения.
Элен ахнула, ладонь взметнулась к губам, глуша возглас. Глаза расширились до размеров тех самых сапфиров.
— Ты… распилил святыню?
— Я превратил фатальный изъян в ювеирное достоинство. Теперь это две идеальные створки, скользящие по золотым направляющим. Механика вместо неподвижности. Я не стал бороться с природой камня, Элен, я заключил с ней мир.