Лицо Варвары преобразилось. Впервые за этот серый, бесконечный месяц на нем расцвела настоящая, живая улыбка, сбросившая с ее плеч десяток лет. В порыве благодарности она качнулась ко мне, едва не нарушив приличия объятием, но вовремя вспомнила про открытые сани и чужие взгляды. Осеклась, смутилась, однако сияния глаз это не погасило.
— Григорий Пантелеич… я верю. Я буду ждать столько, сколько нужно.
— Отлично. Дайте мне пару дней.
Остаток пути прошел в тишине, но это было счастливое, наполненное смыслом молчание. Не зная деталей плана, Варвара ухватила суть: ее не списали в утиль.
У крыльца внутреннего двора нас поджидал сюрприз в виде незнакомой кареты. Экипаж скромный, но добротный, без гербов, лакей в ливрее нейтрального цвета — полная анонимность.
— Клиенты? — удивилась Варвара, выбираясь из саней. — В расписании пусто. И почему во внутреннем дворе?
Торговый зал подарил нам неожиданную мизансцену. В кресле для визитеров, вальяжно закинув ногу на ногу, расположился Жан-Пьер Дюваль.
Человек недавно пытавшийся стереть меня в порошок руками гильдии, сегодня излучал смирение, граничащее со святостью. Завидев нас, француз вскочил на ноги, шляпа описала в воздухе элегантную дугу, а поклон вышел глубоким, хоть и с отчетливым театральным душком.
— Мэтр Григорий! — Голос лился патокой, сладкой до приторности. — Мадам Варвара! Тысяча извинений за вторжение. Надеюсь, не помешал?
Рука на набалдашнике трости невольно сжалась. Дюваль в моем доме — примета дурная.
— Чему обязан, мэтр? — спросил я сухо, игнорируя расшаркивания.
Дюваль грустно улыбнулся, словно побитый пес, приползший к порогу.
— Я пришел с миром, коллега. Ваша победа… она стала откровением. Упала пелена с глаз. Я был слеп, цеплялся за замшелые традиции и свои обиды, упуская из виду, что вы — будущее нашего цеха.
Он вздохнул, картинно прижав ладонь к жилету в области сердца.
— Я ошибался. Гордыня сыграла со мной злую шутку. Но теперь я хочу зарыть топор войны. Мы ведь художники, мэтр. Нам нечего делить, кроме вдохновения.
Короткий жест лакею — и передо мной возник плоский футляр из полированного красного дерева.
— В знак моего искреннего раскаяния и… глубочайшего почтения к вашему дару, прошу принять этот скромный презент.
Крышка футляра откинулась.
Внутри, в уютных бархатных гнездах, покоился набор резцов. Швейцарская сталь, рукояти слоновой кости, заточка, способная резать воздух. Инструмент мечты, стоивший состояния, который в России достать сложнее, чем живого слона.
— Мои личные, — в голосе Дюваля проскользнула, пожалуй, единственная искренняя нота — грусть расставания. — Работал ими много лет. Однако вижу, что в ваших руках они сотворят намного больше чудес.
Взгляд скользил с идеальной стали на лицо дарителя. Фальшь буквально висела в воздухе. Люди подобного кроя не меняют окрас, тем более после публичной порки. За елейными речами и щедрым даром скрывалась явная неприязнь. Вот только для чего этот цирк? Усыпить бдительность?
— Благодарю, мэтр, — медленно произнес я, принимая футляр. — Дар щедрый. Даже чересчур.
— Пустяки, — он небрежно отмахнулся. — Считайте это контрибуцией проигравшего. Мир?
Протянутая ладонь повисла в воздухе.
Я пожал ее. Кожа холодная, влажная — прикосновение к земноводному.
— Мир, — ответил я. — Худой мир лучше доброй ссоры.
Дверь мастерской распахнулась, впуская мадам Лавуазье с папкой эскизов. Она даже что-то напевала. Мелодия оборвалась на полуслове. Увидев гостя, Мари застыла. Лицо, излучавшее мягкость, мгновенно превратилось в маску ледяного презрения. Она окинула соотечественника взглядом, от которого в парижских погребах скисло бы марочное вино.
— Мсье Дюваль, — в голосе зазвенела сталь гильотины. — Какая… неожиданность. Вы заблудились? Посольство Франции находится в другой стороне.
Дюваль дернулся, словно получил пощечину. Он прекрасно знал, кто такая мадам Лавуазье.
— Мадам, — он поклонился, но прежняя вальяжность испарилась, уступив место суетливости. — Я лишь зашел засвидетельствовать почтение мэтру. И принести извинения.
— Засвидетельствовали? — Она прошла мимо, демонстративно игнорируя его присутствие, и направилась к стеклянному шкафу. — В таком случае не смеем задерживать. У мэтра много работы. Настоящей работы, а не пустопорожних визитов.
Грубо. Даже для нее. Но эффективно. Дюваль осознал: здесь ему не рады. Как только он прошел мимо ее взгляда, интересно. Наверняка в зале работали девчонки Лавуазье, иначе она была бы в курсе его визита.