Кажись я перегнул. Шутка затянулась, и этот огромный, непредсказуемый человек был в шаге от того, чтобы перевести наш разговор в плоскость, где главным аргументом служит кусок свинца. Пора было спешно давать задний ход.
Не понимает он шуток, видать.
— Впрочем, подарок и вправду с подвохом, — торопливо бросил я, мгновенно меняя шутовской тон на деловито-заговорщический. — Дюваль не был бы собой, если бы не оставил маленькую гадость на память. Есть там один секрет.
Слово «секрет» подействовало как заклинание. Граф моргнул, словно стряхивая с себя туман гнева. В глазах, метавших молнии, проступило иное выражение — любопытство охотника, наткнувшегося на свежий след. Медленно опустив ладонь, он подошел к столу и взял в руки футляр.
Громовержец исчез. Передо мной стоял хищник, изучающий ловушку. С пугающим пристрастием он осмотрел каждый резец. Взвешивал на ладони, проверяя баланс, проводил подушечкой пальца по лезвию, щурился на свет, выискивая малейший изъян. Его руки обращались с тончайшим инструментом с почти ювелирной деликатностью. Пусто. Разумеется, он ничего не нашел. С досадой цыкнув, граф захлопнул крышку и вопросительно уставился на меня.
Я встал, опираясь на трость, подошел и взял из футляра один из штихелей с рукоятью из слоновой кости.
— Вся соль — в деталях, Федор Иванович. Смотрите.
Я показал ему торец рукояти, где под лупой можно было бы разглядеть крошечную, едва заметную точку. С усилием провернув навершие, я услышал тихий щелчок. Стык, безупречно замаскированный под естественный рисунок кости, подался. Скрутив две половинки рукояти, я обнажил аккуратно высверленную полость. Тайник.
Изнутри на сукно стола выпал маленький, плотно свернутый листок бумаги.
При виде тайника тело Толстого снова напряглось, и рука его опять метнулась к пистолету.
— Что это? — прорычал он.
Выдержав паузу, я с наслаждением растягивал момент. Вот же импульсивный он сегодня. Взяв записку двумя пальцами, я медленно, с максимальным драматизмом, развернул ее. Граф подался вперед, всем своим видом выражая готовность увидеть шифровку, план заговора, а то и компрометирующее письмо.
На белом листке не было ничего подобного. Там красовалась неумело, почти по-детски, нарисованная забавная рожица с высунутым языком. Под ней — одно-единственное слово, выведенное моим почерком: «Упс».
Сперва Толстой уставился на рисунок, затем медленно перевел взгляд на меня. В его глазах плескалось вселенское непонимание — так, должно быть, смотрят на человека, который посреди великосветского бала вдруг начинает кукарекать. Для него это была бессмыслица. А для меня — акт хулиганства. Привет из двадцать первого века, где мемы и абсурдные шутки давно стали универсальным языком. Я и не собирался посвящать его в детективную историю с фальшивым векселем, обращенным в горстку пепла. Эта рожица была моим личным трофеем. Символом того, что из навязанной мне игры я вышел не по правилам.
— Это… — я изобразил легкое смущение, — просто баловство, Федор Иванович. Когда обнаружил тайник, стало любопытно, поместится ли туда записка. И не будет ли она греметь или шуршать. Решил проверить на практике.
Глядя на него, я добавил в голос доверительных ноток:
— А тот факт, что даже ваши орлы, которые, я уверен, этот футляр осмотрели от и до, ничего не заметили, доказывает лишь одно: тайник сделан мастерски. Дюваль, конечно, подлец, но не без таланта.
Из горла графа вырвался сдавленный звук — некое ворчание, в котором слышалось невольное уважение к вражеской хитрости. Он снова взял в руки резец, но теперь смотрел на него иначе.
— Значит, даже мои проморгали… Ловко, чертяка, сработано, — пробормотал он.
Напряжение спало. Что-то еще проворчав о том, что у меня слишком много свободного времени на подобные глупости, граф задумчиво отошел к окну.
Неловкую тишину нарушил скрип двери. На пороге, будто выросший из сумрака, стоял Кулибин. Весь в саже, по лицу ручейками стекал пот, зато вид у него был донельзя довольный.
— Готов твой чугунный гроб, Пантелеич, — прохрипел он, вытирая руки просмоленной ветошью. — Ставим. Можешь прятать свои бумажки.
Еще один шутник. Не повезло сегодня Толстому.
Стоявший у окна граф, изображавший оскорбленную добродетель, резко обернулся. Маска скуки слетела с его лица в одно мгновение. В глазах графа вспыхнул огонек неподдельного, мальчишеского интереса.