У самого порога Мария Федоровна замерла. Обернулась и, с обезоруживающей улыбкой, словно вспомнила о пустяке, о забытом веере или перчатке.
— Ах да, мастер, — голос звучал так непринужденно, по-свойски. — Вы ведь будете на балу. А по нашей гатчинской традиции гости привозят небольшие дары. Я была бы счастлива получить ваш вклад в малахитовое собрание. Это стало бы украшением вечера.
Бросив эту фразу, она милостиво кивнула и, не дожидаясь ответа, шагнула за порог. Тяжелая дубовая створка с громким стуком отрезала нас от внешнего мира.
Мадам Лавуазье сияла — очередной триумф, очередное доказательство монаршей милости в копилку бренда. Варвара выглядела так, словно выиграла в лотерею. Даже вынырнувший из подвала Толстой удовлетворенно крякнул. Для них это звучало как высочайшая честь.
Я же стоял, опираясь на трость, и пытался понять последнюю фразу.
Пятнадцать минут назад, глядя ей в глаза, я русским языком сказал: идеи нет, эскизов нет, повторяться не буду. Работа предстоит долгая и сложная. Она кивала, улыбалась, демонстрировала понимание. А теперь, на выходе, ставит невозможные временные рамки. Бал через несколько недель. Создать за этот срок малахитовый шедевр, превосходящий предыдущий, — задача безумно сложная.
Что это? Она не расслышала? Склероз? Исключено. Ее интеллект остер, а память цепкая, как у старого ростовщика. Тогда зачем?
Варианты прокручивались в голове, отбрасываемые один за другим. Хитрый ход, чтобы ускорить работу и освободить меня для дочери? Глупо, мелко. Не тот масштаб. Не почерк политика, держащего в кулаке половину двора.
В мозгу сработал предохранитель, запуская цепную реакцию догадок. В памяти вспыхнул холодный, оценивающий взгляд Екатерины Павловны. Ее плохо скрытое раздражение после моего отказа. И тут же — всепрощающая, понимающая улыбка матери.
Передо мной стояли два полюса власти: эпоха уходящая и эпоха грядущая. Мать — мастер тонкой интриги и полутонов. Дочь — прямая, амбициозная, жаждущая получить всё здесь и сейчас. Екатерина хочет свой заказ. Мать видит ее нетерпение. И этим «невозможным заданием» загоняет меня в такую ситуацию.
Сотворю чудо, выдам к балу малахитовый шедевр — подтвержу статус гения, способного искривлять пространство и время. Докажу, что могу работать в авральном режиме. Опять. И тогда… тогда мой аргумент про «занятость» рассыплется в прах. Отговорки будут звучать жалко. Я буду обязан немедленно, без передышки, взяться за заказ Великой княжны.
Провалюсь? Приеду с пустыми руками или, того хуже, с наспех сляпанной халтурой? Репутация чудо-мастера будет помножена на ноль. Я перейду в категорию «не справился». И тогда интерес Екатерины, возможно, угаснет. Зачем ей фаворит, не способный выполнить прямой приказ?
Это жестокий мастер-класс по управлению персоналом. Экзамен, устроенный матерью, чтобы одновременно испытать меня на прочность и показать наследнице, как можно ломать людей через колено, не повышая голоса и сохраняя благожелательную улыбку. Меня использовали как инструмент, как наглядное пособие.
Сумерки поглотили последние отголоски императорского визита, оставив меня наедине с чистым листом бумаги: «Малахит. Бал. Три недели». Мозг, работающий на предельных оборотах, перемалывал варианты, но на выходе выдавал системную ошибку: «Невозможно». Любая идея казалась мелкой, вторичной, недостойной. Ощущение, будто я фокусник, у которого в самый ответственный момент вместо кролика из шляпы вываливается дохлая крыса.
Тихий скрип кабинетной двери заставил напрячься, но я знал кто вошел — тяжелую, кошачью поступь графа Толстого ни с чем не спутаешь. Он вошел без стука. Остановился в тени у камина, где дотлевали угли, и долго сверлил взглядом угасающий огонь.
— Недоволен? — его голос звучал тихо, с грустью.
— Есть немного, — я не сводил глаз с белого прямоугольника бумаги, больше напоминающего саван.
— Суть всегда одна, — продолжил граф. — Сначала осыпят милостями, набьют чувством собственной значимости. А когда расслабишься — накинут удавку. И затянут так, что дышать невозможно.
В отсветах углей его лицо казалось маской, похожей на ту, что висит в зале. От лоска светского льва не осталось и следа. Передо мной снова стоял «Американец» — человек, видевший изнанку власти и знающий реальный курс монаршей любви. Он был зол. При этом не на меня, и не на императрицу лично, а на Систему. На эту вечную игру в кошки-мышки.