Фигурка исчезла. Музыка растаяла в воздухе. Финал.
В темноте по щекам поползли «мокрые дорожки». Нервы, натянутые как струны последние три недели, лопнули. Это была банальная физиологическая разрядка. Губы сами собой растянулись в улыбку — глупую, счастливую гримасу мальчишки, собравшего свой первый вечный двигатель. Я сделал это.
Я бережно нажал на фигурку ракушки, шкатулка опустила крышку. Подводное царство свернулось, снова став строгим черным ящиком. Это станет новой веткой малахитового набора императрицы.
Завтра бал. И этот карманный театр станет моим главным калибром.
Глава 21
Сквозь морозную мглу проступал гигантский Гатчинский дворец, сияющий тысячами огней, своеобразный корабль-призрак, дрейфующий в балтийской ночи. Стоило полозьям с противным скрежетом замереть на укатанном насте у парадного подъезда, как глаза резануло от контраста. Слишком ярко, оглушительно громко. И до тошноты чужеродно для моего сознания, привыкшего к совсем иным ритмам.
— Приехали, мастер, — бас Толстого вернул к реальности.
Граф грузно выбрался из саней, расправляя широкие плечи. Парадный мундир сидел на нем как влитой, предупреждая окружающих об опасности. В предстоящей навигации ему отводилась роль тяжелого атомного ледокола, обязанного прокладывать фарватер, пока я буду маневрировать.
Выбравшись следом, я одернул новый, сшитый Фрелихом фрак. Сукно безупречного качества, крой идеальный, но ощущение чужой шкуры не проходило. Пальцы привычно сжали прохладный металл набалдашника трости — саламандра наверное единственная здесь понимала мое состояние.
Следом, путаясь в полах и едва не выронив ношу, на снег вывалился Прошка. В своем добротном, простом кафтане подмастерья он выглядел нелепо и трогательно на фоне имперской позолоты и мрамора. Расширенные глаза мальчишки бегали по сторонам от восторга, пока руки судорожно прижимали к груди крупный ларец, укрытый тяжелым бархатом.
Зачем тащить мальчишку в это змеиное гнездо? Использование его как носильщика стало бы нерациональной тратой ресурса. Присутствие Прошки здесь — рассчитанная социальная диверсия, шпилька, вогнанная под ноготь местному сословному чванству. Местная знать должна усвоить: моя мастерская — не театр одного актера, а системное предприятие, «кузница», где талант и усердие имеют больший удельный вес, чем родословная. Сын кухарки на императорском приеме. Пусть смотрят и давятся желчью, шепчутся. Сплетни — лучшая рекламная кампания, которую нельзя купить за деньги.
Подъем по широкой, залитой светом лестнице дался нелегко. Спертый воздух ударил в нос, словно химическая атака. Какофония бала — обрывки музыки, фальшивый смех, звон бокалов — обрушилась лавиной. У входа в главный зал нас уже караулил Воронцов. Заметив Прошку, граф удивленно вскинул бровь, однако от комментариев воздержался, уже зная меня как облупленного, раз взял — значит надо. Штурмовая группа собрана, боекомплект загружен.
Мы вошли внутрь.
Атмосфера разительно отличалась от прошлого маскарада. Открытые лица делали обстановку более угрожающей. Отсутствие масок лишало защиты: каждый взгляд и вежливая улыбка, мимолетный жест — все сканировалось, анализировалось и подшивалось в папки компромата. Появление нашей компании вызвало рябь на воде. Музыка продолжала играть, но шум голосов поблизости стих, будто выключили звук. Десятки глаз сфокусировались на нас. Они видели странную процессию: наглый Поставщик Двора, опирающийся на трость с саламандрой, его покровитель-бретер с репутацией убийцы, худородный дворянин Воронцов и трясущийся от страха мальчишка с таинственной ношей.
Не успели мы преодолеть и пары саженей по паркету, как толпа расступилась, выпуская навстречу Жан-Пьера Дюваля. Француз плыл, сияя, как начищенный самовар.
— Мэтр Григорий! Какая встреча! — его голос сочился патокой, в которой легко можно увязнуть и задохнуться.
Он расшаркивался, изображая бурную радость, будто мы вчера вместе детей крестили.
— Ваш фрак, мэтр, — само изящество! А вы, граф, — он отвесил театральный поклон Толстому, — в своем мундире подобны богу войны Марсу, спустившемуся на землю!
Толстой смерил француза взглядом, каким обычно смотрят на назойливую, но ядовитую муху, однако промолчал, соблюдая протокол. Воронцову Дювал просто вежливо кивнул.