— А этот юный амур… — цепкий взгляд ювелира скользнул по Прошке и впился в бархат, скрывающий ларец. — Несет, верно, дар для самой Венеры? Позвольте угадать… Нечто из того самого малахита? Весь Петербург только и гудит о вашем… амбициозном заказе. Признаться, я держу за вас кулаки, ведь задача кажется невыполнимой.
Разведка боем? Сладкая лесть, приправленная ядом сомнения и желанием выведать технические детали до премьеры? Или я накручиваю себя?
— Вы слишком добры, мэтр, — я позволил себе легкую, светскую улыбку. Надеюсь не очень похоже на оскал. — Однако интрига — лучшая оправа для подарка. Сохраним для Ее Величества эффект неожиданности.
Я принимал правила этой игры. Дюваль публично демонстрировал нашу «дружбу», пытаясь убедить двор, что конфликт исчерпан, а он сам — образец благородства. Прекрасная стратегия. Чем увереннее он будет в моей наивности, тем жестче окажется посадка.
— Вы, кстати, так и не заглянули ко мне после нашего примирения, — продолжил я, понизив голос до доверительного шепота, правда так, чтобы слышали ближайшие зеваки. — А я ведь уже опробовал ваши резцы, что вы так любезно передали. Божественный инструмент. Я ваш должник, коллега.
Фарфоровая маска на лице Дюваля дала трещину. Он ожидал чего угодно — ответной лести, грубости, молчания — но только не прямого напоминания о его «троянском коне», о штихелях с «тайником».
— Пустяки… коллега, — его уверенность на секунду сбилась. — Для друга ничего не жалко. Я… я непременно зайду.
Он поспешно ретировался, растворяясь в толпе пестрых мундиров и платьев. Я проводил его взглядом. Ничего не понятно. Мне думалось, что вопрос про штихели даст мне больше ответов. А оно вона как…
Стоило вырваться из патоки лести Дюваля, как фарватер перегородил более масштабный и шумный объект. Князь Оболенский, сияя нездоровым, пунцовым румянцем, царил в центре группы гвардейских офицеров. Судя по лихорадочному блеску глаз и слегка нарушенной координации движений, «топливо» в его организм залили задолго до начала бала, и октановое число там явно превышало безобидный лимонад. Уже второй раз встречаю его на балу и второй раз он навеселе.
— Григорий! Друг мой! Сокол ясный! — княжеский бас, многократно усиленный сводами зала, перекрыл даже оркестр. — Я уж грешным делом решил, что ты манкируешь!
Распахнутые для приветствия руки захлопнулись на мне, как медвежий капкан. Волна перегара, щедро сдобренная дорогим парфюмом, ударила в нос, вышибая слезу. Пока я пытался сохранить на лице приклеенную вежливую улыбку и не задохнуться, спиной отчетливо ощутил, как Толстой перешел в боевой режим. Еще секунда — и граф начнет зачистку периметра.
— А это кто за юный гений прячется? — взгляд князя, плававший в винных парах, наконец сфокусировался на Прошке.
Мальчишка, пытаясь стать невидимым, вжался в мою спину, судорожно стискивая ларец. И тут произошло то, чего я подспудно ждал. Лицо Оболенского озарилось вспышкой узнавания. Нейронные связи в его пьяном мозгу замкнулись в нужной последовательности.
— Ба! Да никак Прошка⁈ Аксиньин выродок! Сын моей кухарки!
Развернувшись к своей свите, князь засиял, словно золотоискатель, намывший самородок в сточной канаве.
— Господа, вы только посмотрите! Видите этот перст судьбы⁈ Это же Прошка, с моей кухни! А ныне — ученик самого Саламандры! Я же говорил вам, у меня глаз-алмаз! Я таланты чую за версту, даже среди челяди! Я его в люди вывел!
Офицеры вокруг вежливо кивали, натягивая дежурные улыбки, однако в их глазах читалась откровенная скука пополам с брезгливостью к этому пьяному балагану. Бедный Прошка залился краской до корней волос, вжимая голову в плечи и мечтая, вероятно, провалиться сквозь натертый паркет прямо в подвал. Оболенский же, войдя в раж, покровительственно обрушил тяжелую ладонь на плечо парня, едва не уронив того вместе с ларцом.
— Помяните мое слово, этого щенка скоро будут величать князем всех петербургских ювелиров! Моя школа! Все из моего дома вышли!
Желваки на скулах Толстого заходили ходуном. Атмосфера накалялась: еще мгновение, и он бы осадил навязчивого аристократа так жестко, что тот забыл бы дорогу ко двору. Едва заметным жестом — легким касанием локтя — Воронцов остановил его.
Князь, сам того не ведая, работал на меня. Причем бесплатно и с энтузиазмом.
Во всеуслышание, при десятках свидетелей из элитных полков, он фиксировал статус Прошки как моего ученика, одновременно подчеркивая его нижайшее происхождение. Мой социальный эксперимент получал громкую промо-кампанию из уст главного болтуна Петербурга. Охват аудитории — стопроцентный. Лучшего вирусного маркетинга в девятнадцатом веке и придумать нельзя.