— Лазар Абрамович Текели. — Толстой заметил мой интерес и, изнывая от безделья, просвящал меня. — Вот уж кого списали со счетов. Я полагал, он давно кормит червей. Старая кость.
— Знакомы? — я не сводил глаз со старика.
— Наслышан. — Граф усмехнулся. — О нем ходили легенды, когда я няньку за фартук дергал. Сербский род, в жилах вместо крови — порох с перцем. Отец рассказывал о его родиче, Петре Абрамовиче Текели. Генерал-аншеф, каратель Запорожской Сечи. Лихие были люди. Саблю из рук не выпускали, спали в седле, жрали с ножа. Говорят, Петр Абрамович однажды на спор разрубил тушу быка одним ударом. Прямо на ярмарке, на потеху публике.
Толстой прищурился:
— Этот, Лазар, из той же породы. Взгляни на его руки, Григорий. Жилистые пальцы — как корни векового дуба. Такими не обнимают, душат. Или держат поводья, раздирая коню рот в кровь. Спина прямая, взгляд тяжелый. Ни тени смущения. Ведет себя так, будто Зимний принадлежит ему, а Император зашел на огонек. Штучный экземпляр дворянства.
Я вглядывался в лицо отца Элен. Желчное, исчерченное глубокими морщинами. Губы сжаты в тонкую линию. Взгляд, которым он буравил пространство, был колким.
Он вернул ее в игру. Вытащил из небытия, из двусмысленного статуса хозяйки салона, водрузив в один ряд с гранд-дамами Империи. Исключительно ради себя. Не могу отделаться от мысли, что это его интрига.
Хватка на локте Элен выдавала собственника. Будто тюремщик, выгуливающий узницу. Он выполнял долг перед родом, смывая пятно позора щелочью светского признания. Элен — заложница его амбиций.
Старик представлял угрозу. Яд светских дам жалил самолюбие, Текели же ломал хребты, даже не меняясь в лице. Я вспомнил рассказ Элен о «порче крови», о бастарде Николя, брошенном как мешок с мусором. Для него люди были расходным материалом, которыми жертвуют ради захвата достижения целей.
Юсуповы обеспечили прикрытие. Вопрос лишь в цене.
Словно почувствовав мой взгляд, Элен обернулась. Наш визуальный контакт замкнулся через весь огромный зал, прорезая пространство над головами сотен статистов.
Недавно она была в моих объятиях. Мы пили чай, смеялись. Сегодня между нами пролегла траншея шириной в бальный зал и глубиной в вековые сословные предрассудки. Оставалось лишь наблюдать.
Мой подход сейчас разрушил бы всю комбинацию Юсуповых. Появление рядом с ней стало бы детонатором. «Любовник-ювелир и прощенная блудница» — слишком лакомый заголовок для сплетен. Я не собирался дарить им такой подарок.
Я коротко, одними веками, обозначил поддержку.
Уголки ее губ дрогнули. Принято. Она выпрямилась и повернулась к княгине Юсуповой, продолжая светскую беседу с видом королевы, принимающей верительные грамоты.
— Тяжело ей, — буркнул Толстой, считывая ситуацию. — Старик Текели — тот еще подарок. Согнет в бараний рог при малейшей слабине. Знаю я таких отцов. Для них дети — боец полка.
— Она сильная, — ответил я, сжимая набалдашник трости. — Справится.
— Твоими бы устами, — вздохнул граф. — Но в этом зале, Григорий, главное — связи. Сегодня она получила протекцию высшей пробы, Юсуповы слов на ветер не бросают.
Звук в зале резко изменился, будто кто-то повернул ручку громкости на минимум. Шум толпы увяз, оркестр оборвал мелодию на полутакте. Лакеи у дверей окаменели. Взметнулся жезл обер-камергера, возвещая о главном событии вечера.
— Началось, — шепнул Толстой.
Мы затихли. Элен, Текели, Юсуповы, сотни гостей — все внимание обратилось на высоких двустворчатых дверях в торце зала.
Поправив манжеты, я ощутил привычный мандраж. Спектакль с Элен был разогревом. Сейчас на кон ставилась моя собственная судьба. Взгляд скользнул на столик, где под бархатом ждало своего часа «Древо Жизни».
Три удара жезла об пол заставили умолкнуть даже самых отчаянных сплетниц. Тяжелые створки дверей разошлись, впуская в душный зал волну прохлады из анфилады и фигуру немолодой женщины.
— Ее Императорское Величество Вдовствующая Государыня Императрица Мария Федоровна! — бас обер-камергера легко перекрыл бы оркестровую яму.
Зал склонился в поклоне. Шелест шелка, скрип паркета.
В зал вплыл живой символ династии. Серебряная парча превращала Вдовствующую императрицу в ледяную статую, ожившую по прихоти гениального скульптора. В высокой прическе, увенчанной диадемой, горели сапфиры. Она двигалась с врожденной величавостью, которую невозможно сыграть или купить. Мария Федоровна держала в кулаке половину двора.
Заняв место в кресле на возвышении, она окинула зал мягким, благосклонным взглядом. Свита образовала полукруг за спиной, эдакая живая декорация.