— Благодарю за доверие.
Взгляд скользнул по Элен. Она стояла чуть поодаль, в ее глазах читалось немое восхищение. Она видела, как я, загнанный в угол, сумел превратить кабалу в партнерство.
— Детали обсудим позже, — кивнул князь, опираясь на трость. — Отдыхайте, мастер. Вы заслужили свой триумф. И… спасибо.
Они удалились. Гора с их плеч свалилась, чтобы тут же, без предупреждения, ввалится на мои. Ладонь все еще хранила тепло княжеского рукопожатия — печать на контракте.
Я посмотрел на свою трость с саламандрой. Я только что переквалифицировался в начальника службы безопасности и главного санитарного врача юсуповской империи в одном лице.
Ну что, Толя, глаза боятся, а руки…
Элен коснулась локтя, тепло и ободряюще улыбнулась.
Бал продолжался. Оркестр гремел, пары кружились в прекрасном вихре, но для меня этот вечер был окончен. Впереди была самая сложная работа из всех, за которые я брался за две свои жизни.
Глава 7
Солнечные лучи украдкой заползали во дворец Юсуповых на Мойке. И как это часто бывает в Петербурге, хмурые тучи задушили в своих объятьях само солнце. За окнами кабинета нудно моросило: серая влага превращала все в бесформенное месиво, зато внутри, среди дубовых панелей и корешков редких фолиантов, царил уют, пропитанный запахом крепкого чая.
Устроившись за сервированным на двоих столиком, княгиня Татьяна Васильевна разливала напиток. Ни лишнего звона серебра о фарфор, ни одного суетливого жеста. Даже здесь, наедине с мужем, она оставалась идеальной супругой.
Князь, укутанный в халат, расположился напротив. Документы лежали нетронутыми. Поверх очков он сверлил жену взглядом, в котором читалось напряжение.
— Всё прошло… пугающе гладко, — заметила княгиня, передавая чашку. В камерной акустике кабинета её тихий голос прекрасно слышался. — Элен сыграла партию превосходно. Ни единой фальшивой ноты. Роль жертвы обстоятельств удалась ей настолько, что на мгновение даже я поверила в её искренность.
Приняв чашку, князь не стал пить. Узловатые пальцы обхватили горячий фарфор, пытаясь согреться.
— Элен умна, — согласился он скрипучим голосом. — К тому же у неё был мотив. Мы дали ей то, чего она жаждала больше жизни — вернули имя. Вытащили из ямы, куда её загнал собственный отец. За такой подарок люди готовы посетить ад, что уж говорить об уговорах упрямого ремесленника.
Сделав глоток, он поморщился, словно от зубной боли.
— Однако главное крылось не в ней, Тати. Всё дело в нём самом. В его слабости.
— В гордыне? — уточнила княгиня.
— Нет. В сердце.
Отставив чашку, князь откинулся в кресле.
— Ты заметила, как он смотрел на неё? Там, в нише. Он ловил каждое движение. Опасался, что мы раздавим её в случае его отказа. Этот мастер… прикипел к ней. По-настоящему.
Князь усмехнулся, хотя веселья в этой гримасе не было ни на грош.
— Любовь, моя дорогая, крепче золота, надежнее любых векселей. Человек способен предать ради денег, может отступить перед угрозами, но ради женщины, которую считает своей… он перевернёт землю. Нам оставалось лишь дернуть за правильную ниточку, показав, что судьба Элен зависит от его сговорчивости. И это сработало.
Татьяна Васильевна опустила глаза на свою руку, унизанную кольцами. Уголок её рта едва заметно дрогнул.
— Мы использовали их чувства как инструмент, Николай. Превратили её благодарность и его привязанность в рычаги давления. Жестоко, не находишь?
— Необходимо, — отрезал князь. — У нас нет времени на сантименты. На кону жизнь Бориса.
Опираясь на трость, он поднялся и зашагал по кабинету. Сырость обострила старые раны — хромота сегодня бросалась в глаза особенно сильно.
— Признаться, в какой-то миг меня пробрало по-настоящему. Когда он начал отказываться, бубнить про науку, открещиваться от магии. И самое страшное: страха в его взгляде не наблюдалось. Там царила скука. Спасение нашего рода его совершенно не занимало. Жалость к двум старикам, цепляющимся за соломинку, разбивалась о гранит его гордыни. Он был готов уйти. Просто развернуться и оставить нас наедине с нашим бессильным гневом.
Князь замер у камина, гипнотизируя взглядом тлеющие угли.
— И пришлось бить по тщеславию. — Отметила княгиня.
— Да, по самой уязвимой точке любого творца. Предложение «заказа века» остановило его. Неограниченный бюджет, свобода, масштаб… Глаза мастера загорелись. Он перестал слушать нас, начав возводить в уме свои прожекты. Получив игрушку, от которой невозможно отказаться, он попался. Мы купили его гений обещанием бессмертия.