— Ну, довольно разговоров! — Кулибин перехватил мой взгляд. — Поехали! Пора будить зверя! Иван, отойди от греха!
Мой телохранитель, с суеверным ужасом пялившийся на машину, поспешно отступил, осеняя себя крестным знамением.
Удобнее устроившись на месте пассажира и вцепившись в медный поручень, я выдохнул. Воздух вокруг аж дрожал от предвкушения. Иван Петрович встал перед капотом, ухватившись за изогнутую рукоятку заводного вала. Морщины разгладились, лицо заострилось. Больше не гостеприимный хозяин — оператор сложного, смертельно опасного механизма.
— Внимание! — гаркнул он.
Рывок рукояти на себя. Резкий, сухой треск, похожий на пистолетный выстрел, сменился тяжелым, сиплым вздохом цилиндра. Мотор молчал.
— Еще! — скомандовал я, чувствуя, как пульс начинает частить.
Кулибин налег всем весом, упершись сапогом в бампер. Снова треск, скрежет металла, шипение всасываемого воздуха.
Бочка-глушитель харкнула густым клубом сизого дыма, насыщенным ароматом спирта и перегоревшего масла. Цилиндр содрогнулся, словно пробуждающийся зверь.
Чих!
Машина подпрыгнула на рессорах, лязгнув всем корпусом.
— Давай, родная! Не позорь! — прорычал старик, вкладываясь в следующее движение со всей силы.
Бах! Бах-бах!
Мотор ожил, зарычал. Серия мощных, глухих взрывов слилась в единый ритм.
Тук-тук-тук-тук!
Земля под колесами задрожала. Дым вырывался короткими, яростными очередями, окутывая нас плотным серым облаком. Звук, проходя через стружку в глушителе, терял резкость, превращаясь в солидное, басовитое урчание.
Кулибин, сияя, взлетел на водительское место. Руки вцепились в деревянный руль. Щелчок рычага — и вал внутри коробки отозвался довольным, сытым лязгом.
— Держись, мастер! — взревел он, перекрывая грохот мотора. — Полетели!
Широкая педаль ушла в пол. Инстинкт заставил вжаться в спинку сиденья в ожидании рывка или хруста шестерен, но «Зверь» удивил. Ремень натяжного ролика с тихим свистом вошел в зацепление, и машина плавно, словно лодка, отчаливающая от пристани, тронулась с места.
— Пошла! — заорал Кулибин, белея костяшками пальцев на руле. — Пошла, родимая!
Мы выкатились со двора. Иван, оставшийся у ворот, лишь перекрестил воздух, провожая барина взглядом, в котором читалась заупокойная молитва. Но стоило нам, набирая ход, свернуть на улицу, до него, похоже, дошло: это не прогулка, а полет в неизвестность на адской колеснице.
Оглядываясь назад я узрел чудо: невозмутимая скала по имени Иван сдвинулась с места. Телохранитель несся следом, размахивая ручищами, а из глотки вырывался утробный рев. Он честно пытался догнать «Зверя», спасти меня от безумного механика. Куда там. Мы уже летели.
Стоило колесам коснуться брусчатки Невского, реальность изменилась. Привычный городской шум в виде цокота копыт и криков разносчиков, сразу утонул в ритмичном, мощном рокоте.
Тук-тук-тук-тук!
Первым среагировал городовой на перекрестке. Рот раскрылся, провожая взглядом медное чудовище, катящееся без лошадиной тяги и изрыгающее дым. Гимназисты шарахнулись врассыпную. Дама в пышном капоре взвизгнула, прижимая к себе болонку так, словно спасала её от пасти дракона.
Хуже всего пришлось лошадям. Запряженные в пролетку битюги при виде нас всхрапнули, вздыбились и рванули в подворотню, увлекая за собой матерящегося извозчика.
— Дорогу! — орал Кулибин, давя на клаксон — медную грушу, сипевшую простуженным слоном — даже эту мелочь из моих заметок воплотил. — Посторо-ни-и-сь!
Скорость росла. Десять верст. Двадцать. Тридцать. В закрытой карете — легкая прогулка. Здесь, на открытом всем ветрам насесте, в метре от земли — полет на пушечном ядре. Ветер выбивал слезы. Медный капот вибрировал, отбрасывая солнечные зайчики, а за кормой тянулся сизый шлейф выхлопа. А ведь сейчас зима. А резина, что называется «летняя». Мне стало немного не по себе.
Кулибин пребывал в экстазе. Сбросив еще с десяток лет, старик сиял, седые волосы развевались, в глазах плясал детский восторг. Но мастерство водителя явно отставало от азарта. Машину водило: он дергал руль резко, как вожжи, забывая, что механика не терпит суеты.
— Легче! — рявкнул я, перехватывая обод. — Не дергай! Плавно!
Руки вспомнили всё сами. Тяжесть баранки, реакцию на поворот, вектор тяги. Я корректировал курс, удерживая болид на середине мостовой, пока Кулибин боролся с педалями. Тандем поневоле: он — кочегар, я — штурман.
Невский превратился в смазанную полосу. Лихие тройки оставались позади, словно припаркованные. Перекошенные лица кучеров, офицеры, хватающиеся за эфесы, поп на паперти Казанского, истово крестящий колесницу Антихриста — всё мелькало калейдоскопом.