— Опасно? — фыркнула она, вкладывая в звук все свое презрение к осторожности. — Александр, ты рассуждаешь как Георг! Где твой дух? Где? Это же чудо! Я хочу проехать. Хочу чувствовать бег! Хочу знать, каково это — лететь!
Взгляд Императора метался между торжествующей сестрой и медным зверем.
— Я бы и сам не отказался… — едва слышный шепот, предназначавшийся скорее воротнику мундира, чем мне. — Черт возьми, почему ей дозволено все? Почему она всегда в авангарде?
В голосе монарха звякнула братская обида. Обычная, горькая зависть узника этикета к тому, кто посмел остаться живым, настоящим, безрассудным. Он жаждал оказаться там, за рулем, но корона давила на виски.
Склонившись к самому эполету, я прошептал:
— Ваше Величество, машина пока двухместная. Управление сложное, требует физической силы и сноровки. Кулибин знает нрав мотора, я знаю механику. Больше никто не справится. Если она поедет одна — быть беде.
Александр резко развернулся. В глубине зрачков полыхнуло.
— Вы уверены в машине, мастер? — взгляд стал давящим. — Абсолютно? Готовы прокатить Великую княжну? Взять ответственность?
Вопрос не требовал ответа — он требовал ставки ва-банк. Если отвалится колесо, откажет тормоз или еще чего — меня казнят, наверное. Никакие былые заслуги не спасут.
Короткий взгляд на Кулибина. Бледный, несчастный, он сжался в комок. Старик понимал, что его мечта висит на волоске. Отказ — и машину забудут в пыльном углу как опасный курьез.
Но в глазах механика читалась и мольба. Отчаянная жажда признания. Он хотел, чтобы его детище увидели в деле. Чтобы мир признал его правоту. Я ведь именно этим заманил его к себе в «Саламандру».
Предать старика я не мог. Как и наше общее дело.
Выпрямившись, я выдохнул.
— Готов, Ваше Величество. Головой отвечаю.
Александр перевел взгляд на сестру, уже сияющую победной улыбкой, затем снова на машину.
— Что ж, — в голосе прозвучало облегчение, даже предвкушение. Словно он сам сейчас запрыгнет в кабину. — Раз голова в залог… Везите.
Он отступил, освобождая дорогу, шепотом дабавив:
— А я… я потом.
— Садитесь, Григорий! — звонкий смех Екатерины снизил градус напряжения. Она сияла, как девчонка, заполучившая запретную сладость. — Вы за кучера! Я хочу видеть, как это делается!
Это хорошо, не надо значит уламывать ее отдать водительское кресло. Я подошел к машине. Кулибин кинулся к заводной рукоятке. Руки его ходили ходуном.
— Ну, с Богом, — выдохнул он, налегая на рычаг. — Не подведи, родимая. Ради Христа…
Мотор чихнул, выплюнул клуб черной копоти и затарахтел ровно, мощно, ритмично. Я занял водительское место. Деревяшка баранки мелко дрожала под ладонями, передавая пульс машины. Екатерина устроилась рядом, обдав меня волной дорогих духов. Дверца захлопнулась с грохотом, заставившим меня поморщиться.
— Вперед, мастер! — крикнула она, перекрывая рев. — Покажите, на что способен ваш зверь!
Передача включилась с характерным щелчком. Я медленно, дозируя усилие, отпустил сцепление. Машина вздрогнула и покатилась. Навстречу ветру, оставляя позади завистливый взгляд Императора, застывшего на гранитной брусчатке с печатью несбывшейся мечты на лице.
Вибрация мгновенно прошила кузов, сиденье и руль, отдаваясь в каждой моей кости, в каждом нерве. Никакого сходства с мягким, убаюкивающим покачиванием рессорной кареты — просто грубая, нутряная дрожь дикой силы, запертой в медную клетку и рвущейся наружу.
Справа от меня, выпрямив спину как на параде, улыбалась Екатерина Павловна. Костяшки пальцев намертво вцепились в поручень. Ветер трепал локоны, на щеках горел нездоровый румянец. Страха у нее не было, скорее ожидание. Ноздри хищно раздувались, втягивая неестественный смрад гари, казавшийся ей сейчас слаще парижских эссенций.
Мы сделали круг по площади.
Оставшийся на ступенях принц Георг прижал ладонь к сердцу, побледнев до состояния накрахмаленной салфетки. Рот его беззвучно открывался, выплевывая, должно быть, проклятия или молитвы, тонувшие в грохоте двигателя. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял Александр. Во взгляде монарха, прикованном к нам, была мальчишеская завистью, которую так трудно спрятать под маской величия. Хозяин миллионов душ и вершитель судеб Европы, в эту секунду чувствовал себя ребенком, которого старшие не взяли в опасную игру.
Подошва сапога вдавила тугую педаль сцепления. Ладно, надо показать товар лицом.
— Держитесь, Ваше Высочество! — крикнул я, перекрывая механический рев. — Сейчас тряхнет!