— Ладно. Дело есть. И дело, доложу я тебе, погорячее твоего котла.
Чашка со стуком вернулась на блюдце. Я весь обратился в слух.
— Обозы с оборудованием для Лавры ушли на рассвете. Илья со Степаном уже на месте, принимают груз. Я отправил с ними десяток лучших парней, чтобы по дороге ни один винт не пропал. А то мало ли. Кто-то же должен следить за этим…
Я внутренне подобрался, словно пружина перед спуском.
— А мы?
— Выезжаем через час, — Толстой извлек массивный «брегет», щелкнул крышкой. — Времени в обрез, Григорий.
Еще бы. До Рождества два дня. Двое суток, чтобы собрать твою «Небесную реку», юстировать зеркала, проложить трубки и заставить эту систему сиять.
Взгляд его стал мрачным.
— Митрополит нервничает. Гонцы скачут каждый час. Казначей, говорят, эфирные капли флаконами глушит и молебны заказывает, лишь бы мы не опозорились. Не успеешь к службе, свет не зажжется или, упаси Господь, лампа чадить начнет — проклянут. И никакой Сперанский не спасет от анафемы и немилости.
— Зажжется, — перебил я, опираясь на трость с саламандрой. — Обязательно зажжется. И никакой копоти.
Кофе был допит залпом, вкуса я даже не почувствовал. Впереди маячила финальная гонка года — самая сложная, ставкой была моя репутация. Я обязан сотворить чудо строго по расписанию, и права на ошибку нет.
— Собирайся, Иван, — скомандовал я. — Едем в Лавру. Будем монтировать небеса. И Федор Иванович прав — лимит риска исчерпан. Теперь только работа.
Распахнутые настежь двери Троицкого собора жадно втягивали морозный воздух. Внутри царил организованный хаос аврала, а не благоговейный трепет. Дух ладана и воска капитулировал перед едкой смесью канифоли и сырой штукатурки. Храм временно утратил сакральность, превратившись в огромный заводской цех, где среди лесов, напоминающих ребра левиафана, монтировалась инженерная магия.
Не задерживаясь в нефе, я направил стопы вниз, в каменное чрево подвала. В сводчатом мешке, в котором монахи прежде хранили бочки с вином, теперь пульсировало механическое сердце — насосная станция.
— Нагнетай! — команда предназначалась молодому послушнику, с опаской косившемуся на подрагивающую стрелку манометра.
Парень, закатав рукава подрясника, налег на длинный рычаг, словно галерный раб на весло. Медные артерии, опоясывающие стены, отозвались шумом, принимая в себя густое масло. Стрелка прибора дернулась и поползла к красной зоне.
— Стоп! — приложив ухо к холодной магистрали, я вслушался в ток жидкости. — Держать давление!
Луч масляного фонаря скользил по трубам, выискивая малейший намек на предательский блеск. Каждый поворот, пропаянный серебром, подвергся придирчивой инспекции. Металл оставался девственно сухим — никакой «потливости», никаких масляных слез.
— Годится, — я отер руки ветошью, удовлетворенно кивнув. — Герметичность есть. Расширительный бак?
Кулибин, колдовавший у обратного клапана, отозвался ворчанием:
— В норме, Григорий. Сальники держат.
Поворот главного вентиля запустил цепную реакцию. Где-то наверху, в толще каменных колонн, куда мы с ювелирной точностью врезали гидравлику, ожили цилиндры. Поршни, щедро умащенные графитом, бесшумно пошли вверх, натягивая стальные жилы тросов — физика, поставленная на службу чуду.
— Вира до упора! — крикнул я в медный раструб примитивной переговорной трубы. Да, мы и ее соорудили, но пока не знаем как к этому отнесется митрополит.
Искаженный эхом ответ с клироса не заставил себя ждать:
— Есть подъем! Хорос пошел!
Оставив подвал на попечение Ивана Петровича, я начал восхождение. Узкая винтовая лестница, забитая вековой пылью, вывела нас на чердак. Прошка, сопя и чихая, тащил следом сумку с инструментами.
Подкровельное пространство собора напоминало внутренности перевернутого корабля эпохи Петра. Массивные дубовые шпангоуты балок тонули в темноте, переплетенные паутиной тросов и труб. Изо рта вырывались клубы пара — здесь было холодно, как в склепе.
В центре, покоясь на виброгасящих опорах, возвышался главный топливный резервуар — медная цистерна с очищенным ламповым маслом. От нее, подобно кровеносной системе, разбегались капилляры трубок, уходящие сквозь своды вниз, к хоросам.
— Прошка, на клапаны!
Мальчишка обезьянкой взлетел на бочку, заглядывая в люк.
— Поплавки ходят свободно, Григорий Пантелеич! Уровень — под горлышко!
— Фильтры?
— Сетка новая, ни соринки!
Долго Прошку гонял Кулибин, судя по его четкому докладу. Ревизия запорной арматуры подтвердила готовность. Аварийные краны — моя личная страховка от огненного дождя — ждали своего часа. Простая и надежная гравитационная система подачи топлива была заряжена. Пока в баке есть хоть капля масла, свет не погаснет.